Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 50

Это как раз успокаивало. Тем более с высоты прошедших лет Михаил Андреевич выступал активным сторонником репрессий и незаконных арестов.

Сотрудник начал с Еврейского антифашистского комитета. Несколько копий партийной переписки, материалы позднейшего пересмотра дела, упоминание записки, которую требовалось поднять в полном виде. Я вернул ему первый вариант справки, там в одном месте формулировка позволяла понять, будто Суслов руководил следствием.

— Этого мы не знаем. Убирайте.

— Но политическое решение…

— Политическое решение и следствие — разные вещи. Если захотим спросить с него за первое, не надо дарить возможность отбиться вторым.

Следом появились материалы по Орджоникидзевскому краю за тридцать девятый — сороковой годы. Возражения против освобождения части осуждённых, требования новых арестов, фамилии, проходившие в переписке. По Карачаю нашли бумаги штаба партизанского движения и конфликт с Мудалифом Батчаевым. По депортации пока было больше ответственности аппарата, чем личной подписи Суслова, и я велел именно так все подобное обозначить.

Литву собирали отдельной стопкой. Бюро ЦК, обращения в Москву, выселения, борьба с подпольем. Сотрудник дважды пытался свести центральные решения и действия местного бюро в одну линию. Оба раза я заставил разделить.

— Если решение принималось в Москве, так и пишите. Мне нужен его участок работы, а не вся советская власть в одной папке.

По Литве Суслов был даже мягковат на словах, за что быстро получил партийное порицание. Раньше старательно зарабатывал авторитет беспощадного партийца, там уже решил проехаться именно на нем, но бдительные товарищи быстро вернули Михаила Андреевича в правильное русло арестов и депортаций.

«Учитывая, что литовцы лично перебили двести тысяч местных евреев за половину года, совсем невиновных там было мало. При том, что во всей Литве было оставлено всего восемь сотен гитлеровских солдат в качестве немецкого гарнизона. Именно так, вроде, написала какая-то литовская писательница, проведя независимое расследование», — вспоминаю я когда-то прочитанную статью.

Сорок девятый год оказался толще — материалы кампании против космополитизма, кадровые заключения, записки по вузам, рядом ГОСЕТ. И наконец Венгрия — собственные донесения Суслова из Будапешта, оценки, которые менялись вместе с обстановкой.

К середине дня папка уже выглядела не как наша попытка найти одно убийственное доказательство. Зато как карьера человека, которому много лет приходилось подписывать решения, за которые теперь можно было задавать неприятные вопросы. По некоторым фактам очень неприятные вопросы, ведь люди были уже расстреляны или осуждены на огромные сроки, после чего оказались оправданы или амнистированы.

Этого мне и требовалось. Хорошо видный кровавый след, про который Суслов и сам хорошо знает. Старается забыть, наверно, но быстро вспомнит, когда увидит официальные бумаги.

* * *

Наутро Косыгин встретил меня вопросом, почему именно к нему звонят за разрешением на приезд членов ЦК. Я ещё не успел сесть, Алексей Николаевич стоял у стола, держа телефонную записку.

— У меня спрашивают, действительно ли нужно приезжать, не сорвут ли они работу. Я объясняю, что не я их вызвал. Мне отвечают, вы ведь в курсе. Владимир Ефимович, кто решил, что я теперь должен подтверждать чужие приглашения?

— Кто-нибудь из наших перестраховывается. Назовите фамилии, я разберусь и попрошу больше не ссылаться на вас без разговора.

— Не надо просить за меня. Я сам скажу. Но вы хоть между собой условьтесь, что людям объяснять. Один едет на два дня, другой думает, что его вызвали отчитываться. Потом они все придут и будут обижаться, что их зачем-то обманули.

Из соседней комнаты появился Шелепин. Он уже слышал конец разговора и сказал, что часть приглашений идёт через Подгорного. Косыгин передал ему записку:

— Вот и позвоните Николаю. Я не против приезда, я против того, чтобы за меня давали ответы. Мы вчера про это говорили.

Саша не стал возражать. При нас попросил разыскать Подгорного, дождался и объяснил, в чём дело. Разговор вышел неприятным, ведь Николай Викторович полагал, что Косыгин мог бы просто подтвердить, раз уж всё согласовано. Саша отвечал ему спокойно, но от своего не отступил, заставив признать, что подобного договора не было.

Я слушал и понимал, как легко после победы мы будем ненавидеть друг друга по тем же самым причинам. Сейчас каждый хотел, чтобы ему помогли в организации заговора. Когда понадобится уступить право распоряжаться, удобнее будет вспомнить, что у нас коллективное руководство, а значит, его дело тоже касается всех.

Косыгин усадил нас за небольшой стол. На нём лежали несколько листов, исписанных Сашиным почерком. На одном месте Алексей Николаевич уже оставил длинную пометку поперёк строки.

— Вот это убираем, — сказал он. — «Повысить ответственность правительства». Я и сейчас за него отвечаю больше не куда. Напишите, что без решения правительства его текущие хозяйственные распоряжения не меняются. Если вопрос требует пересмотра на Президиуме, выносите открыто. Не по звонку председателю совнархоза после того, как я с ним о чем-то уже договорился.

— Я так и имел в виду, — ответил Шелепин.

— Тогда так и пишите. Через полгода каждый будет иметь в виду своё понимание.

Мы разбирали листы меньше часа. Ни устава будущей страны, ни готовой реформы хозяйства там не было. Предложения касались того, о чём можно было договориться до заседания — разделить высшие посты, прекратить постоянную переделку органов управления, не подменять правительство партийными указаниями по текущим делам. Саша собственноручно добавил, что при избрании на партийную должность оставляет руководство контролем и работу в Совмине.

Косыгин прочитал эту строку дважды.

— Кто вместо вас?

— Обсудим отдельно. Я своего заместителя автоматически предлагать не стану, — ответил Александр.

— Вот это скажите людям сами. Иначе получится, что вы ушли, а всё осталось, как было именно при вас.

Последний лист касался информации КГБ. Я вычеркнул предложение рассылать материалы всем членам Президиума без различия. Потому что часть сведений требовала ограниченного круга, превращать их в общую почту ради доказательства нашей честности было нелепо.

— По вопросам правительства Алексей Николаевич получает сведения непосредственно, — предложил я. — Не после того, как мы с Александром решим, нужно ли ему знать. Если речь о члене руководства, порядок рассмотрения определяем отдельно. Без того, чтобы один человек собирал себе всё, а другим сообщал удобные выдержки.

— И кто будет определять, что удобно? — спросил Косыгин.

— Поэтому я и не предлагаю, чтобы определял председатель КГБ. Докладывать обязан, решения принимать должны те, кому он подотчётен, — решил я слишком много не брать на себя лишней ответственности.

— Включая случаи, когда решение вам не нравится? — настаивает Алексей Николаевич.

— Иначе договариваться незачем, — усмехнулся я сам.

Алексей Николаевич посмотрел на Шелепина. Тот прочёл исправление и кивнул. Я не испытывал удовольствия от собственной уступки. В понедельник она помогла привлечь Косыгина, сегодня ограничивала нас с Сашей вполне определённо. Если после победы мне захочется придержать неприятный материал, придётся либо нарушить договорённость, либо объяснить причину людям, которые смогут настоять на своём.

Я вернул лист Косыгину. Он вписал поправку, не пытаясь развить уступку ещё на страницу. Кажется, Алексей Николаевич понимал, что мы и так согласились на большее, чем собирались ему обещать в понедельник.

Когда текст закончили, Брежнев позвонил сам. Хотел получить предложения до начала общего разговора. Косыгин ответил, что получит, как и остальные, но пересказывать от имени Александра не надо, ведь тот выступит сам.

— Да, Леонид, я поддерживаю. Ты меня вчера спрашивал. Сегодня ответ тот же, — отвечает Косыгин.