Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 46

— Что значит не будешь⁈ Я тебе поручаю! — заревел Никита Сергеевич.

— Не имею таких полномочий. За что арестовывать? За разговоры о партийном руководстве? У меня нет ни уголовного дела, ни состава преступления. Если сейчас Комитет начнёт брать членов Президиума за то, что они обсуждали вашу работу, завтра мы получим не заговор против вас, а вопрос о действиях КГБ, — уперся я за имеющиеся полномочия, вставив все-таки упоминание про зреющий заговор.

— Ты мне юридические лекции не читай! Они тебя самого туда затащили, а ты сидишь и рассуждаешь! — продолжает бушевать Хрущев в трубке.

— Поэтому и звоню вам до того, как они что-то решат. Но если вы хотите понять, насколько далеко всё зашло, дайте мне ещё немного времени, — пытаюсь разозлить Хрущева еще больше.

— Сколько тебе времени нужно? Пока они Пленум соберут? — теперь он уже сам понимает, где у него уязвимое место.

— Не выдавайте сейчас, что вы знаете. Не звоните им с вопросами по существу. Если они поймут, что информация дошла до вас, разговоры уйдут из кабинетов, люди начнут осторожничать. Дальше я буду получать только то, что они сами захотят показать, — уговариваю я его не спешить, еще больше пугая Первого секретаря своими подозрительными словами.

Получается, что я сообщаю о готовящемся заговоре, но и одновременно пытаюсь ничего не делать против него.

Хрущёв тяжело дышал. Вдалеке кто-то обратился к нему, Никита резко ответил, что подойдёт позже.

— Ты уверен, что они не завтра выступать собрались? — теперь интересует его, потому что он сам послезавтра прилетает.

— Уверенности нет. Я вижу, что темп встреч вырос. Поэтому и прошу, дайте докопаться глубже. Кто с кем договорился, кто только слушает, какие предложения действительно готовы. Сейчас у меня есть встречи и разговоры. Если вы начнёте звонить, у меня останутся только ваши звонки, — не даю я ему остыть, намекая, что ни в чем не уверен.

— Значит, я должен сидеть здесь и делать вид, что ничего не знаю, пока они мне стул из-под задницы вытаскивают? — почти кричит Никита Сергеевич.

— До вашего возвращения — да. Иначе мы сами предупредим всех раньше времени, — выступаю я по-прежнему исправным службистом, который не собирается нарушать законы даже ради Первого секретаря, который поставил его на этот высокий пост.

Пауза затянулась, теперь уже Хрущев искал слова закончить разговор. Чтобы сразу же начать другой.

— Вот что, Володя. Ты мне голову не морочь. Раз уж взялся — разбирайся! Но чтобы без этих ваших комсомольских игр. Узнаешь, что готовят решение, сразу докладываешь. Не на следующий день! — распоряжается он.

— Слушаюсь.

— И Брежневу не звони. Никому. Я сам… — он оборвал себя на середине фразы. — Нет. Ладно. Ты делай своё.

Я услышал, как он отдал кому-то распоряжение подождать, и связь тут же прервалась.

Последняя недоговорённая фраза мне понравилась больше крика про аресты. Несколько секунд я продолжал держать трубку у уха, ожидая, что он ещё что-нибудь добавит. Потом поставил её на место и попросил найти Шелепина.

До Саши сразу не дозвонились. Помощник Брежнева ответил, что тот очень занят, поэтому пообещал передать. Я оставил сообщение, что с Никитой поговорил, новых поручений для Александра нет. Этого должно было хватить, чтобы Саша понял, почему я больше не объясняю по телефону.

Теперь опасность существовала без моего пересказа. Хрущёв услышал вполне определённое известие, которое всегда пугает Первых секретарей. Пока он находится в Польше, товарищи объединились и теперь обсуждают, как ограничить его вмешательство в дела правительства. В условиях нашей партийной системы никаких полумер для этого не имелось, ведь подобное значило неизбежное снятие со своего поста. Содержание наших разговоров я сократил, но ничего такого, что можно было бы легко опровергнуть, не придумал.

Это не делало звонок менее рискованным. Никита мог все же начать с меня, пытаясь сначала вернуть КГБ под свое ручное управление. Мог потребовать у Миронова объяснений, подключить его отдел к приведению в должный порядок Комитета. Только люди Миронова слушали именно его, а сам он был одним из самых активных организаторов заговора.

Мог вызвать моего заместителя, поручить ему то, чего не хотел или не смог поручать председателю.

Только никто в Комитете не полез бы вмешиваться в работу Президиума ЦК КПСС, настолько отмороженных людей здесь давно уже не было. Даже чтобы не арестовать, а хоть в чем-то ограничить пару членов Президиума, полномочий у Комитета не имелось никаких.

Поэтому к утру каждый из наших разговоров мог получить совершенно другое название.

Я все-таки позвонил Николаю Романовичу Миронову, стараясь предупредить звонок Хрущева. Рассказал о состоявшемся докладе, не обсуждая собственных намерений, еще попросил сообщить, если от Хрущёва поступят указания по Комитету.

— Он тебе что-нибудь предъявил? — спросил Миронов, сразу все поняв.

— Спросил, почему я участвую в разговорах руководства. Напомнил Никите Сергеевичу, что он сам меня туда пригласил. Ответ его, кажется, не устроил.

— Тебя самого такой ответ устроил бы? — усмехнулся в трубку Миронов.

— Если бы сам пригласил, пришлось бы согласиться, — опять нейтрально ответил я.

Николай Романович не засмеялся.

— Ладно. Если спросит меня, отвечу только то, что вчера выяснили. Никаких необычных распоряжений от тебя не было, все идет по обычному порядку. Но, Володя, ты хоть понимаешь, что теперь будут выяснять всё остальное?

— Поэтому и позвонил тебе сразу.

Миронову хватало собственных причин не отдавать разбор нашей работы человеку, который воспользуется им для перестановок в его отделе. Вчера мы оба согласились, что хотим сохранить свои места и не станем работать друг против друга. Сегодня появилась первая возможность проверить, чего стоило наше вчерашнее согласие.

Потом сел ждать. Но Хрущёв выдержал меньше двадцати минут.

Первым позвонил не он и даже не Брежнев. Помощник Подгорного спросил, не у меня ли Николай Викторович оставлял какую-то записку по сельскому хозяйству. Вопрос был настолько нелепым, что я сразу понял — в комнате рядом что-то происходит, люди хватаются за любой повод выйти к телефону.

— Нет, — ответил я. — Передайте, если Николай Викторович меня ищет, что я в своем кабинете.

Ещё через несколько минут зазвонил аппарат, по которому Леонид Ильич обычно звонил сам.

— Ты у себя? Приезжай. Сейчас, — услышал я взволнованный голос.

Чего ждал от него на самом деле с большой надеждой.

— Мы же перенесли встречу, — попробовал сначала удивиться сам.

— Володя, приезжай, я тебе говорю. Николай здесь, Александр тоже. Нам надо закончить, — настоял Брежнев.

— У меня своих дел много, едва справляюсь, — напомнил я его же слова Шелепину.

Долго уговаривать у Леонида Ильича терпения уже не было, поэтому он зашел с главного:

— Никита только что звонил.

Я заставил себя выдержать паузу.

— Что случилось?

— Не изображай дурака, пожалуйста. Он знает, что мы собираемся. Знает про разговор о Совмине, про Александра. Спросил, почему я решаю, кому чем заниматься после его возвращения. Откуда это у него? — не выдерживает нейтрального тона уже Леонид Ильич.

— Он сказал, откуда? — не даю себя загнать в любые объяснения, будто что-то уже знаю.

— Если бы сказал, я бы тебя не спрашивал! Начал орать, что мы дождались его отъезда, что я опять за его спиной людей собираю. Спросил, кто сейчас у меня. Я ему ответил, что мы разговариваем. Он сказал, что возвращается и всем нам объяснит, как надо работать, — докладывает мне сильно взволнованный Брежнев.

— Когда возвращается?

— Сам пока не знает. Володя, я тебя о другом спрашиваю. Ты говорил, что у него только слова Сергея и вопросы Микояна. Теперь он знает то, о чём мы вчера с Алексеем говорили. Кто ему рассказал?

— Не знаю. Но если он назвал именно разделение работы правительства, значит, кто-то передал свежий разговор.