Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 2

Знакомств у Сапрыкина по его легкости характера для нашей трудной службы было много.

В коридоре навстречу вышел мужчина в тёмном костюме.

— Владимир Ефимович, Александр Николаевич на проводе. Сказал, будет ждать.

«Владимир Ефимович?»

Из всех знакомых мне людей так звали только Семичастного, когда-то председателя КГБ СССР.

Молодого, тёмноволосого, пришедшего на этот пост после Шелепина. Александра Николаевича.

«Тогда все пока понятно складывается, председатель КГБ вполне может разговаривать с самим Брежневым, Леонидом Ильичом, — решил я. — Даже должен с ним часто общаться».

«Наверно, мне позвонил сейчас именно он, мой предшественник», — быстро догадался я.

Если мне сейчас все снилось, то меня будить пока никто не собирался. События начали двигаться все быстрее.

Телефон правительственной связи стоял в маленьком кабинете рядом с другими телефонами, трубка была снята и лежала на скатерти. За стеклом книжного шкафа отражалось незнакомое тёмноволосое лицо, я даже на секунду задержался, увидев, как оно повернулось вместе со мной.

— Слушаю, — спросил вдруг севшим голосом, поднимая тяжелую трубку.

— Ну, наконец-то. У тебя в приёмной сказали, что у Леонида Ильича, здесь говорят — отошёл. Ты с ним уже закончил?

Голос был резковатый, нетерпеливый. Александр Николаевич Шелепин. В прежней жизни я слушал запись его выступления, но узнал бы сейчас разве что после подсказки. Хорошо, что она уже случилась.

— Ещё нет.

— Тогда я тебя сегодня не жду. Мне через двадцать минут уезжать. Завтра с утра позвоню. Или у тебя что-то срочное?

Я посмотрел на перекидной календарь возле телефона. Воскресенье, 12 июля 1964 года.

Ровно три месяца до хорошо памятного мне пленума, когда сняли Хрущева. Его окончательно сняли 14 октября, но пленум начали именно 12 числа, еще без него самого, он прилетел только 13-го. Когда все бунтовщики уже сплотились и выступали против Первого секретаря единым сплоченным фронтом. И мой носитель в том перевороте очень активно поучаствовал вместе с Шелепиным.

Потом получили каждый свое, потому что так и не стали людьми Брежнева. Ничего страшного с нами обоими не случилось, но от нас больше уже ничего серьезного не зависело.

— Лучше сегодня увидимся. Я к вечеру буду в Комитете, оттуда позвоню. Не по телефону же пересказывать, о чём здесь говорили, — решил я сразу же переговорить с Шелепиным на самую важную сейчас тему.

Важнее теперь для меня с ним просто не может быть больше ничего, как подсказывает мне знание будущего.

— Хорошо. И передай Леониду Ильичу, что с проверкой я уже разобрался. Ему доложили старую историю, — слышу я неожиданно в телефонной трубке.

— Какую проверку? — не понял я, успев тут же догадаться, что откровенно сглупил.

— Из-за которой он тебя сегодня дёрнул. Вчера же говорили. Напиши, говорит, Александру, попроси поосторожнее. Комиссия наша должна была посмотреть, почему зерно после урожая девать некуда. Третий год одни обещания, что элеватор строим, достроим, вот-вот сдадим. Теперь нас же и обвинили, что мы уборке мешаем.

Пока Шелепин жаловался, я вдруг вспомнил его у окна, с листом в руке. Вчера он сердился из-за той же отменённой поездки. Проверяющих из партийно-государственного контроля ждали в области на прошлой неделе, а местное начальство всё ещё жаловалось, что людей пугают накануне уборки.

Я даже слышал свой ответ: «Они теперь до зимы будут на вас ссылаться. Что ни случится, вы будете виноваты».

Я знал, что лист принёс заместитель Шелепина, знал, почему Саша сердится. Самого себя в этом кабинете тоже помнил. Не мог только понять, как у меня в голове появился вчерашний день, которого я даже не проживал.

— Володя?

— Передам. А ему сообщили, что отменили? — принял я правила игры.

— Конечно. Теперь ещё ты скажешь, чтобы уж наверняка. Что у тебя с голосом?

— Водой поперхнулся, — теперь быстро нашелся я.

— Ты поешь там, пока есть возможность. Леонид Ильич голодным никого не отпускает. Тоня звонила, тебя искала. Я сказал, что к вечеру освободишься, — услышал я в трубке про часть своей новой жизни.

Сердце снова дало себе знать внезапным толчком, про эту часть я почти ничего не знал. Теперь придется вживаться в нее тоже, если я сейчас сдам экзамен в разговоре с Брежневым и потом продолжу сдавать в Комитете.

«Спасительно отмолчаться нигде не получится», — уже понимаю я.

От имени Тони вспомнилось совсем другое, симпатичная женщина у зеркала застёгивает серьгу, я стою за её спиной и тороплю, хотя опаздываю сам. Раздражение было привычным, домашним и таким чужим для меня, что я невольно отодвинул трубку.

— Ладно, тогда вечером, — сказал Шелепин. — Только Тоне сам позвони. Я ей за тебя уже два раза обещал.

Он отключился. Со стола исчезли какие-то бумаги, мужчина из коридора успел забрать их, прежде чем оставить меня здесь одного.

Ни имени, ни должности этого человека в памяти не нашлось.

В умывальной я наконец увидел себя без искажающего книжного стекла. Семичастного хорошо помнил по фотографиям — молодого среди старших, с тяжеловатым подбородком и чуть припухшими губами. Сорок лет. В КГБ он пришёл не снизу, его поставили во главе Комитета после Шелепина. Кадровый комсомольский работник, которому доверили государственную безопасность огромной страны.

Это политика самого Хрущева, жестко не доверявшего выходцам из комитета и ставившего своих выдвиженцев на все возможные посты. Только с армией было не так просто, там уже своя кастовая система имелась, приходилось менять одного маршала на другого.

«Вот Жукова сменил на Василевского, только это ему никак не помогло. Просто слишком велся на неприкрытую лесть, поэтому и оказался там, где оказался», — вспомнил я.

Я был в прошлой жизни полковником ФСБ. Шестьдесят лет, служба в нескольких управлениях, последние годы больше разбирал чужие материалы, чем вёл свои. Умел читать доклад так, чтобы понимать, чего автор хотел от начальства и о чём предпочёл не писать. Только должность председателя Комитета мне не предлагали даже в шутку. Теперь в зеркале стоял человек, который мог докладывать прямо руководителю страны, а мне по-прежнему хотелось найти свой телефон.

«Дочь наверняка уже дозвонилась до гостей. Может быть, меня уже уложили на пол, а знакомый врач пытался запустить сердце», — я прислушался, ожидая услышать их голоса, как слышат сквозь сон работающий телевизор.

За стеной Брежнев кому-то объяснял, что не стоит торопить машину, что человек пока никуда не едет.

«Это он про меня», — догадался сам.

Почему сюда? Почему я попал именно в Семичастного? Я много читал о нём, но точно так же читал об Абакумове, Игнатьеве, Андропове. Не желал никого из них подменить. В последние секунды думал о дочери, которая слышит, как я задыхаюсь, и не понимает, что нужно делать.

Мне хотелось посидеть одному. Хотя бы десять минут, без обязанности немедленно отвечать на любые слова.

Только с веранды уже позвали уверенным голосом:

— Володя, чай остывает!

На моем месте уже стояли чай и пирожок. Женщина, приносившая воду, не уходила, пока я не сел. Видимо, Брежнев тоже не был уверен, что мы сегодня все же обойдемся без врача.

— Поел бы сначала, — сказал Брежнев. — Что у вас за привычка такая? Один на работу уехал без завтрака, другой весь день на одном чае пропадает. Потом сидят, красные лампочки перед глазами считают.

— У тебя так тоже бывает? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— У меня жена следит, чтобы не было. Вчера при гостях отобрала третью котлету. Сказала, две съел — и хватит. Я ей говорю, хотя бы людей постеснялась, они сейчас решат, что ты меня дома не кормишь, — смеется Леонид Ильич.

Он рассказывал это, явно шутя, в сторону двери. Женщина улыбнулась и ушла, прикрыв за собой створку.