Патриот. Смута. Том 20 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 33

Речь была долгой, немного сбивчивой. Но это дало Репнину некоторое время собраться с мыслями и выдать фразу, которую мы в разных вариация с ним обсуждали.

— Думаешь Шереметев за Рес-публицию?

— А как иначе? Эх, жаль, не допросили вы его. Гонец ваш — то мне сказал. Посекли упырей чертовых, предателей всех до единого. — Он скривился лицом. — Я — то думал, что шлю с ним людей достойных. Думал… А вышло — то как. Ляхам твари продались. Вся эта Рес-публиция ляшская вольница. Лисовский — то недаром у них за гетмана был. И нравы — то какие. Все шляхетское это. Вольница. Мы — то с тобой, князь, знаем. Без царя никак.

— Так. А что с царем — то? За кого мы здесь? Ты здесь? — Опять чуть сбивчиво спросил Репнин. — Мы — то. Мы — то за крепкую власть желаем. Мы за Игоря — то и встали потому…

М-да. Тут, конечно, сыграл воевода нижегородец не очень-то хорошо. Но Бутурлин видимо уже ощущал, что победа в переговорах на его стороне. Какой-то агрессии сразу не возникло. Давления не последовало и получалось, что как бы это Бутурлин принимает собрата князя к себе. И вместе они, как равные, бьют заразу псковскую. А потом на Земском Соборе кого-то выбирают. Интересно кого?

— Игорь Васильевич. Царство ему небесное. — При этих словах я почувствовал как напряглись мои телохранители. Абдулла прошипел себе под нос даже что-то не очень разборчивое. А несколько людей из новгородцев, которых я взял с собой, слушали. И понимал я, напряжение их растет все сильнее и сильнее. — Человек этот велик был. Слышал я и Жигмонта одолел и Мстиславского, собрата нашего, от трона подвинул. И… Так пал. — Бутурлин перекрестился. — Как Скопин. Лучших людей смерть прибирает. Молодых, таких славных.

Повисла секундная тишина и я понял, таиться больше нельзя.

— Рано хоронишь меня, воевода. Толкнул коня, двинулся вперед.

— Что? — Глаза Василия Ивановича полезли на лоб.

А я смотрел не на него, а на тех, кто его сопровождал. Люди Репнина, как было договорено, расступились. Я, мои телохранители и несколько новгородцев выдвинулись вперед.

— Руки на виду! — Выкрикнул я. — Говорить пришел, а не бить вас! И тебя… — От созерцания сопровождения воеводы я перешел взглядом прямо на него. Уставился глаза в глаза. — И обвинить тебя, князь Бутурлин в том, что отравить меня хотел. Ты! Именно ты! А Шереметева подставил! Навет на него навел! Падаль! Лжец! Убийца!

Те, кто сопровождал его, частью, как я это понял изучая, были людьми напрямую верными Василию Ивановичу. Но, на что и был рассчет, такие были не все, а примерно половина. Видимо взял с собой на переговоры князь и людей из иных городов. Ведь в войске костяк был новгородский, но помимо них еще были люди из Архангельска, Вятки и иных городов северо-востока Руси. Собравшихся под знаменами, но имеющих свои взгляды и свое понимание ситуации. Они — то и были целью всей моей этой провокации.

— Кто… Что ты такое? — Бутурлин сбился, но почти сразу пришел в себя. — Кто ты⁉ Кто ты такой? Кто он, Александр Андреевич? Что за шутку ты здесь шутишь⁉

— Это государь наш! Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович! — Отчеканил Репнин, улыбнулся.

А я добавил громко.

— Пантелей. Знамя!

Великан подхватил древко, скинул чехол, прикрывающий свернутую ткань. И после этого уже привычным движением дернул. Стяг раскрылся, полотно ударило по ветру и лик Господа нашего Иисуса Христа поднялся над полем перед Псковом.

— Слава государю! — Взревел Богдан. — Слава! Игорю!

Глава 16

Лицо Бутурлина выражало полный комплекс различных эмоций. Удивление, негодование, гнев. Он не очень понимал что происходит. В лицо новгородец меня не знал, поэтому и не сразу понял, что тут творится и на что его хотят вывести при его же людях.

— Шереметев отравился твоим вином, князь. — Процедил я зло. — А ты про него так говоришь.

— Да кто ты такой⁉ — Совершенно дико и зло взревел он. — Ложь! Это все ложь.

— Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович. — Процедил Репнин. Рука его легла на рукоять сабли. — Жив, здоров. Тебя, предателя, на разговор вывести хотели. А ты Шереметева поливаешь. Он жив. Но болел, сильно болен. Он не знал. Не ведал. А ты падаль.

— Что⁉

— Мы же из его людей, князь. Не признал? — Как было договорено, в разговор вмешался Пушкин. — Я же с воеводой ехал к государю. И бочонок ты нам сам выдал. Из своих запасов.

Он глянул на одного, второго из сопровождающих, добавил:

— Что, разве не помните меня? Насон Юрьев, сын Пушкина. Меня этот… воевода наш, Бутурлин послал с Шереметевым. Я сам видел…

— Молчать! Падаль! Лжец! Это ты! Все ты! — Взревел Бутурлин, пытающийся отстоять свою позицию и защитить себя.

Пока мы собачились и перекидывались злыми словами, люди, что были вокруг новгородского воеводы, напряглись очень и очень сильно. Костяк понял, что творится что-то совсем недоброе, и их с высокой долей вероятности сейчас планируют бить. Те же, что не были зависимы от Бутурлина, а примкнули к его войску на каких-то определенных условиях, смотрели на него с удивлением. Выходило так, что сейчас тот, кто говорил им одно, обвинялся в отравлении.

А это очень серьезное обвинение. Яд, оружие лжецов, трусов и предателей. Недоброе и неуважаемое средство устранения противников. А тут против новгородца встал и я, и Репнин, человек хоть и не так известный им, но все же представитель уважаемой фамилии. И служилый из Новгорода, считавшийся погибшим Пушкин, сопровождающий Шереметева, оказался жив.

— Измена. — Процедил Бутурлин. Рука его упала на рукоять клинка. Глазами он искал угрозу. Ему точно было страшно, и я видел это. В голове строились новые схемы. Но понимал он, что просчитался по полной. Ведь то что я жив, значило еще и присутствие здесь моего войска, заходившего к ним на позиции.

— Князь. Не ори и сдавайся. Не губи людей. — Проговорил я спокойно. — Ты изменник. Ты шведам продался. Ты человека, доверившегося тебе, на смерть послал.

— Это ты! Ты Шереметева отравил! Бес! Колдун! — Ревел Бутурлин.

Мой же взгляд упал на человека, замершего конно за спиной князя. Он неспешно тянул из чехла пистолет. Думал его не видят.

— Руку с оружия убери. — Процедил зло. — А не то… Абдулла!

— Убью. — Спокойно произнес татарин. И уверенность в том, что он уже готов бить из своего лука, стала у меня стопроцентной.

— Собратья. — Смотря на них всех и отмечая, кто хватается за оружие и может представлять угрозу. — Собратья! — Повысил голос. — Я строг, но справедлив. Я на всех вас зла не держу. Смерти вашей не желаю. Для меня важно сохранить как можно больше людей. Шведов бить, ляхов бить и татар. Землю нашу после Смуты поднимать. Вести ее в светлое будущее. В церство божее!

— Нет. Игорь умер! Не верьте! Не слушайте! — Продолжал выкрикивать Бутурлин. — Назад! Едем назад от этих лжецов!

Примерно половина новгородцев из сопровождения была готова следовать за ним, но еще половина колебалась. Часть людей переглядывались друг с другом. И некоторые из них напряженно понукали коней, готовые уже уходить отсюда. Скорее всего около десятка остались бы с нами. Но все понимали,там, в новгородском лагере, их ждут люди. И без руководства, без сведений, их могут обмануть, ввести в сомнения или даже убить.

— Уходим! Уходим, собратья, от этих лжецов! — Ревел Бутурлин. Страх слышался в его голосе.

— Собратья! Никому смерти не желаю! Желаю правды! Думайте, кому служите! С кем вы! — Выкрикивал я. — Думайте, как под шведа пойдете. Его лодки там, на севере. К вечеру здесь будут.

— Молчать!

В этот момент один из ближних к Бутурлину людей все же выхватил пистолет из седельной сумки. Свистнула стрела. Кто-то заорал и началась сумятица.

— Назад! Назад! Орал кто-то. Люди выхватывали оружие. Гремели выстрелы. Лошади вставали на дыбы. Мои люди прикрыли меня, и два отряда почти без потерь начали спешно расходиться. Мы оттягивались к дороге, к обозу, а люди Бутурлина, разлетевшись в разные стороны, понеслись к своему лагерю. Костяк примерно из двадцати человек двигался напрямки. Но остальные сгруппировались по двое-трое и неслись иначе. Надеялись, судя по траектории, добраться до своих людей.