День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 56

Пока вращение небыстрое, слева проплывает пруд — с тёмной водой, на которой играют жёлтые блики солнца.

Тут же дети кормят уток. Замечаю «проезжающую» мимо скамейку, на которой сидят старик с газетой и женщина с коляской.

Оборачиваюсь — они остаются за спиной улыбающейся Ларисы, на её лице играет озорная, почти детская улыбка.

Скорость постепенно нарастает. Цепи натягиваются, встают под углом к центральной оси каруселей, сиденья отклоняются наружу, вбок.

И вот уже люди на карусели не сидят, а летят, наклонившись влево. Ветер бьёт в лицо, кресла расходятся, расстояние между мной, Валей и Ларисой увеличивается.

Вращение ускоряется, мир мелькает зелёной листвой, стволами, дорожками, людьми в очереди, техником, сидящим в своей будке, детьми, другими аттракционами и каруселями.

Киоски-автоматы с газировкой.

Будка мороженого, к которой мы то приближаемся, то удаляемся.

Всё это то появляется на несколько секунд, то пропадает, то вновь появляется.

Люди — тёмные точки, пятна рубашек, платья, чьи-то лица — мелькают. Мелькают. Мелькают. Мелькают.

Мир кружится вокруг нас. А мы летим. И вдруг мне на миг кажется, что время остановилось.

Исчезают звуки, движение, события.

Каталепсия времени.

Мир становится летаргическим.

А потом звуки возвращаются. Я слышу, как из репродуктора на столбе доносится:

— Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…

Я снова вижу мир вокруг, вижу улыбающуюся Ларису сзади.

Её кресло начинает вращаться вокруг своей оси — цепь заплетается, скручивается в косичку, а потом так же быстро раскручивается.

Вижу, как Валька поворачивается ко мне и пытается поймать мой взгляд.

Мы летим над парком Горького, я вспоминаю детство, отец стоит внизу и спокойно курит, мама кричит, чтобы я, Лёшка, крепче держался, она боится, что я сорвусь.

Хотя мы с отцом понимаем, что шансов сорваться у меня никаких.

Но женщины, что с них взять. А потом вспоминаю, что мы умели объединяться на цепочках в пары.

И начинаю раскачиваться вперёд, к Вале. Кресло летит к ней, расстояние сокращается — три метра, два, метр.

Она впереди, в своём кресле, спиной ко мне, но уже протягивает назад руку, тянется, видя, что я приближаюсь.

Короткие волосы треплет ветер, вижу её загорелую шею, небольшие круглые груди, трепещущееся платье, из-под которого на мгновение показываются белые трусики.

Она это замечает и тут же убирает руку и поправляет подол.

— Ну же, дай руку, я вот-вот до неё дотянусь. Но инерция вращения тащит меня уже назад.

Делаю второй заход.

Снова между нами два метра, метр, полметра — и я хватаюсь за её руку, потом за цепь её кресла, подтягиваюсь, и вот она — рядом. Совсем близко. Валя разворачивается всем корпусом. Я чувствую её дыхание.

Она говорит что-то — я не слышу, ветер, музыка, гул — но губы шевелятся. Я наклоняюсь и неожиданно целую её в щёку.

Она не отворачивается и тут же коротко целует меня в губы.

Всё это выглядит как шутка, случайность, но я чувствую, что её тоже обжигает поцелуй.

Губы — горячие, немного сладкие. Но самое главное — глаза.

Её глаза — широко открытые, затуманенные возбуждением, хотя у нас и поцелуя толком не было.

По ходу у нас сегодня будет секс.

Кресла расцепляются. Валя — вперёд, я — назад. Она звонко смеётся, то ли от удовольствия, то ли от неловкости.

И вдруг я слышу за спиной голос:

— Э! Так не честно! Я тоже хочу! — громко кричит Лариса сзади и тянется ко мне рукой. — Лёш! Я тоже хочу!

Хочешь чего? Милая?

Как истинный джентльмен не могу отказать даме и откидываюсь назад. Кресло летит к ней — расстояние сокращается — и вот она, рядом.

Мы держимся за руки, некоторое время вращаемся на каруселях, а потом Лариса тянется, подставляет щёчку.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, целую — и в последний момент она резко поворачивает голову, и мои губы впиваются в её губы.

Потом отстраняется, отталкивает моё кресло ногами, вытирает рукавом свои губки и кричит:

— Вот! Теперь мы квиты!

Кресло расходится: Лариса — назад, я — вперёд.

Я немного ошарашен и одновременно понимаю, возможно, у меня будет секс не только с Валей.

Смотрю на неё и ловлю её озорной взгляд, она смеётся.

Ох, девчонки! Ох, девчонки!

Карусель замедляется. Цепи опускаются, кресла выравниваются.

Ноги — на дощатый настил. Колесо обозрения — вернулось на своё место. Тополя, скамейки, ларьки — встали. Люди — остановились.

Валя выходит из кресла. Смотрит на меня. Поправляет платье.

Подходит, берёт под руку.

Лариса выпрыгивает — легко и задорно, подскакивает с другой стороны и тоже держится двумя руками, виснет у меня на свободном локте.

— Может, ещё? — спрашивает она звонким голоском. — Ещё разок?

— Нет уж, — говорит Валя. — Хватит. У меня до сих пор голова кружится.

— Так нечего на каруселях с мужиками целоваться. Это вы во всём виноваты, товарищ разведчик. Завели девушек на карусели, вскружили нам юные головы.

Блин, мне так и хочется объяснить им, что я не разведчик.

Раскрыться, рассказать, что на самом деле со мной происходит, но я мысленно одёргиваю, торможу себя.

— Простите, я не специально, — говорю, — а можно узнать, насколько юные головы у моих спутниц?

— Вообще-то девушкам такие вопросы не задают, но не дрейфь, Лёха, совершенно летние мы, нам уже по девятнадцать.

— Фух, я уж думал, по семнадцать с половиной.

— Могу паспорт показать.

— Прошла голова?

— Почти.

— А у тебя, Ларис?

— Тоже.

— Давно катались на колесе обозрения? — спрашиваю.

Вижу перед собой главный аттракцион Парка культуры и отдыха имени Горького.

— Никогда, — говорит Валя тихо.

— Серьёзно?

— Ага.

— Тогда пошли. Сегодня покатаемся!

— Мне даже не верится, что я проживу этот день, — мечтательно говорит Лариса, — я только в песне слышала про «чёртово колесо».

Мне тоже немного не верится. Оказывается, я с самого первого дня мог бы вот так…

Не напрягаться.

— Наташка рассказывала, что чёртово колесо — это другое, это такой вращающийся горизонтальный диск, с которого все вылетали. Там нужно было добраться до центра.

— Да неее, вон видела по телевизору, Муслима Магомаева, песню про «чёртово колесо» его прямо здесь снимали! Я вот эти кабинки узнаю! Мамочки! Он вот тут стоял.

Подходим. Она показывает пальчиком на лестницу, на которой стоят люди, ожидающие своей очереди.

— Ну знаете, он как в «Ну, погоди!», быстро-быстро поёт да-да-да лай-лай-лай ла-ла най-най, — я тут же вспоминаю знакомый старый мотив.

Очередь к колесу обозрения длинная, но двигается быстро. Билеты — сорок копеек с носа.

Наконец посадка, вижу, как девчонки волнуются.

Кабинки — открытые, две скамейки, спинками друг к другу. Садимся. Валька — рядом, Лариса спиной, но к нам вполоборота.

Шарниры, на которых висит кабинка, тихонько поскрипывают. Кабина дёргается, немного раскачивается, и мы медленно, по метру, поднимаемся над парком.

Сначала мы видим ветки парковых деревьев, покрытые густой листвой. Потом потихонечку поднимаемся над кронами и смотрим на пруды и фонтаны, люди катаются на лодочках, гуляют, сидят на скамеечках и читают газеты.

У аттракционов и каруселей толпятся очереди: «Сатурн», «Самолётики», «Цепочки».

А потом нам открывается шикарный вид на парк, на Крымский мост. Москва-река — серебряная полоса, изогнутая, как широкая змейка, согнутая в нескольких местах.

Одновременно раздаётся визг, нет, скорее вопль Ларисы:

— Аааааааааа!

— Что случилось, Ларис? — спрашивает Валя.

— А мы там были, мы там были, смотри! — она показывает пальцем в сторону здания МГУ.

— Да точно! Обалдеть!

И вправду, нам хорошо видно главный корпус со шпилем.

— Таких высоток в Москве семь, — рассказываю и перечисляю их историю.