День Советского Сурка 2 (СИ) - Хлебов Адам - Страница 55

— Она самая, пять литров, такая кого хочешь догонит.

— Так вы на задании? — уже мягче.

— Оперативная разработка в Парке Горького, только тссс, — прикладываю палец к губам, — никому ни слова.

Мент явно мне не верит, но предпочитает не связываться. Инспектор козыряет.

— Счастливого пути. Извините за беспокойство.

— Понимаю, служба, — отвечаю, — я парканусь вот там у ограды?

— Конечно.

— И вам всего хорошего.

Поднимаю стекло. Завожу мотор, плавно, без рывка трогаюсь. Киваю головой второму, тот тоже берёт под козырёк. Они стоят у обочины, смотрят нам вслед. Я не оборачиваюсь.

Мы подъезжаем к указанному месту парковки.

— А какое у нас задание? — живо интересуется Валя с появившимися смешинками в глазах.

— Самое важное! Гулять, веселиться и наслаждаться жизнью.

— А у тебя и корочка есть? — Лариса смотрит на меня во все глаза.

Пожалуй, надо обзавестись какой-нибудь для таких случаев.

— Где-то есть, но я её редко вытаскиваю.

— Почему?

Вмешивается Валя:

— Ларис, ну ты подумай сама, у них всё секретное, не будет же он каждому встречному-поперечному своей корочкой светить.

— Ну да, — соглашается Лариса.

Мы выходим из машины и направляемся к кассам.

У главного входа воскресная очередь. Не такая огромная, как за колбасой или итальянскими сапогами, но всё же она и здесь присутствует.

Толпа в очереди живая, летняя, шумная.

Дети сидят на плечах у отцов, матери с полиэтиленовыми пакетами, которые пока заменяют рюкзаки и спортивные сумки.

В пакетах по очертаниям угадываются термосы и бутерброды. Много молодых парочек, они обнимаются или держатся за руки.

Есть отдельная каста — бабушки с вертлявыми внуками. Старушки цокают языками, постоянно делают замечания и сочувственно качают головами друг другу.

— С вас по тридцать копеек, — сообщает кассирша в окошке. — Льготных нет.

Кладу на стойку деньги.

— Сдачу возьмите, — бросает она и лезет куда-то под стойку.

Отрывает три билета — розовых, с печатями, на дешёвой бумаге, ещё раз отмечаю, что в Союзе очень многое подчинено практичности, зачем дорогая бумага, если билетики сомнут и выбросят.

Проходим через турникеты. Входим в парк.

Широкая, как проспект, аллея. Красная гравийная крошка под ногами, и этот звук — шуршащий, мягкий, особенный, неповторимый.

Только здесь, только в парке Горького тополя смыкаются над головой, и сквозь листву сочатся пятна света, дрожат, будто живые.

Настроение у людей праздничное. Парочки в предвкушении удовольствий идут быстрее и прижимаются друг к другу плотнее.

Слышно всё сразу — гул толпы, далёкий скрежет каруселей и аттракционов, через репродукторы доносятся звуки советской эстрады.

— Чтоб не пил, не курил и цветы всегда дарил, — поёт женский голос с приятной хрипотцой.

— Это Катя Семёнова, — сообщает мне Валя и тут же спрашивает, — а почему ты не показал своё удостоверение в кассе, тебе же наверняка бесплатно полагается?

— Ну, во-первых, не забывай, мы на задании, какой же я разведчик, если тут же выдам себя? А во-вторых, мы же не нищие, можем за себя заплатить. Можем же позволить?

— Эх, наверно, хорошо иметь много денег…

Мечтательно смотрит на небо Лариса.

— Не всегда хорошо.

— Это ещё почему?

— Ну как ты не понимаешь, Ларис, — Валя встревает и объясняет свою точку зрения, — при коммунизме денег совсем не будет, всё будет бесплатным. Зачем много денег, если через какое-то время ты сможешь иметь всё, что захочешь. Правильно, Лёш?

— В принципе да, но только неизвестно, когда этот коммунизм настанет, а вот пока он не настал, тебе будут завидовать, а кое-кто будет хотеть эти деньги заполучить, в итоге ты перестанешь общаться с другими людьми.

— Ну у меня никто не заполучит! Ой, смотрите, смотрите!

На лице Ларисы появляется детская улыбка, она указывает руками на аттракцион впереди.

Огромная круглая платформа, выкрашенная в жёлтый с красным, и на ней — чашки. С виду фаянсовые.

Чашки огромные, натуральные, каждая размером с маленькую ванну.

По шесть штук — белые с голубым ободком, с ручкой, как у настоящих, только ручка эта — чтобы держаться. Внутри каждой чашки — скамейка по кругу, и посередине — рукоятка типа штурвала или большого руля.

Блестящая, хромированная.

Если её крутить — чашка начинает вращаться вокруг своей оси, а платформа под ней — тоже вращается, и от этого всё вокруг сливается, и человек теряет ориентацию в пространстве.

— Чашки! Чашки! Я про них слышала! Ленка из нашего класса каталась, рассказывала, что если раскрутить до упора, то всё сливается!

— А ты чего хочешь? — я смотрю на Валю.

Она мнётся. Смотрит на чашки, на очередь, на меня.

— А это страшно?

— Нет. Это весело. Нисколько не страшно.

Она прикусывает губу, потом решается:

— Ну, пойдём.

Очередь — минут десять, не больше. Билеты — пятнадцать копеек. Стоим, и Лариса уже подпрыгивает на месте.

Заходим.

Садимся. Валя — слева от меня, Лариса — справа. Скамейка холодная, металлическая, с облупившейся краской. Штурвал посередине, поблёскивает хромом.

Лариса тут же хватает его обеими руками и начинает крутить — яростно, с азартом, как штурвал на корабле. Чашка взвизгивает, дёргается, начинает вращаться.

— Ларис! — Валя хватается за край. — Ты что творишь⁈

— Держись! — кричит Лариса, раскручивая ещё сильнее.

Платформа под нами тоже тронулась — лёгкий гул, вибрация, и вот уже весь мир за бортом чашки поплыл. Киоск с мороженым. Деревья. Очередь. Красная будка кассы. Всё это кружится, сливается, размазывается, как акварель по мокрой бумаге.

Валя цепляется в мой локоть — мёртвой хваткой, пальцы как тиски, — и в первый момент я думаю, что ей страшно.

Но потом поворачиваю голову — и вижу, что она хохочет.

Запрокинув голову, с закрытыми глазами, хохочет так, что слёзы летят, и короткие волосы разлетаются, и платье трепещется на ветру, иногда обнажая красивые ножки.

— Крути! — кричит Валя, не открывая глаз. — Крути сильнее!

Я хватаюсь за рукоятку — второй рукой, Лариса уже не справляется одна, — и мы раскручиваем чашку так, что меня самого вжимает в стенку. Валя пищит, Лариса визжит, и их голоса сливаются в один звонкий хохот.

Слышу — нет, чувствую, как вибрирует чашка, как гудит под нами платформа, как скрипит механизм, и всё это — звуки детства, парка, лета, жизни, которая не повторяется.

Платформа замедляется. Чашки перестают вращаться. Мы вываливаемся — немного взмыленные от усердного вращения, растрёпанные, девчонки в восторге.

— А это что? — Валя показывает пальцем на стоящую цепную карусель.

— Цепочки. Хотите? — спрашиваю я девчонок.

В этот момент карусель медленно трогается и начинает вращаться.

По мере нарастания скорости становятся слышны отдельные женские визги.

У некоторых женщин от ветра задираются подолы платьев и юбок. Это плюс головокружение от вращения и вызывает их тоненькие вопли и добродушный хохот зрителей.

— Да-да-да! — в один голос сообщают девчонки, — конечно хотим.

— Пошли!

Отстояв ещё одну небольшую очередь, мы садимся — каждый в своё кресло.

Валя — на первое впереди, я — на следующее, Лариса — на третье сзади.

Каждое сиденье — независимый маятник, подвешено отдельно, на четырёх цепях. Между креслами примерно расстояние в метр.

Валя хватается за цепи обеими руками, сжимает — костяшки белые. Лариса сзади — наоборот, отпускает цепь и откидывается, запрокидывает голову. Раскачивается и крутится на месте.

— Ларис, не вертись! — кричит Валя, оборачиваясь.

— Да всё нормально, — Лариса смеётся. — Здорово же!

Мимо проходит техник карусели, проверяет, пристёгнуты ли все.

Наконец карусель дёргается, качается, немного приподнимая нас над грунтом.

Мягко, можно сказать, лениво — и мы плывём. Если смотреть назад, то кажется, что именно земля медленно вращается назад.