Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 9

За двадцать лет здесь выросла её семья. Но отказала она не во всём, взялась уговорить старших сложить оружие и поручилась, что русских пленниц выдадут нынче же, а по проданным соберут сведения, кому их свезли. Добавила, что весной, как встанет вода, придёт на Медную с детьми и внуками, чтобы мать поглядела.

Вот так, не «вернусь», а «покажусь».

Удивительное дело, но эта пленница-атна, Звонкая, очень успешно смогла помирить все роды. Она смогла убедить своего мужа Наакана. Его слушали старшие, он слушал Звонкую. Условия согласовали достаточно быстро. Русских и алеутов выдать, по проданным — назвать покупателей. На Ситку и лесные партии не нападать, от главных родов дать аманатов. Оружие и имущество Котлеана мы забираем, а прочее остаётся хозяевам. Жён и детей не трогаем, желающим работать платим рыбой, железом и медью.

Пленниц отдали в тот же вечер: двух алеуток и женщину в сарафане. Звали ее Прасковья. Ее взяли на Кадьяке еще шесть лет назад. С мужиками-пленниками оказалось сложнее. Их было двое, и обоих ещё в позапрошлом году свезли куда-то на юг, дальше по проливам, где продали за ружья и сукно. Рыжего запомнили особо: толковый мужик, у прежних хозяев готовил зелье для ружей. Потому его и берегли.

Это и мне ценно, зелейного мастера я буду искать хоть до Калифорнии.

Затем разделили добычу. Атна взяли плату и часть оружия, люди Кетля — оговорённую долю и награду за вождя. Тысячу я снова подтвердил при всех.

Часть припаса оставили побеждённым: голодная зима у бывшего противника означала бы новую войну.

Акаитчо собирался домой, и я предложил ему заработать по дороге.

— Зайди в Якутат. Постой там со своими на виду.

— Ещё война — ещё плата! — деловито ответил вождь.

— Там лучше без войны. Но оружие покажите.

Он подумал и согласился. Полторы сотни атна у поста и весть о гибели Котлеана сделали для мира больше трёх канонерок: многие роды вернули пленных и прислали аманатов.

На Ситке нас встретили победителями. Резанов принимал доклады с видом автора замысла, исполненного точно и в срок. Крайне воодушевленный победой, он объявил, что устраивает праздник.

Реально, в Ново-Архангельске с размахом начал готовиться триумф в честь победы. Готовилось угощение, Лангсдорф и Горнер обещали устроить фейерверк и какой-то сюрприз.

Пока начальство намеревалось праздновать, Кусков размещал с полсотни новых работников из только что замиренных родов. В результате бок о бок работали русские с людьми Кетля и те, кто ещё недавно стрелял по нашим батам и щитам. Кормили одинаково — рыба, каша, по субботам ром или байцзю; заработок писали в ведомость, выдавали по окончании работ.

И через несколько дней стал свидетелем такой картины. Двое таких сидели на бревне и обедали. Фрол шёл рядом со мной и вполголоса переводил для собственного удовольствия.

Один спрашивает другого: а чего мы, к слову, с русскими воевали? Кормят. Платят. Ткань дают.

Второй пожевал, подумал и отвечает:

— Дураки были!

Вот ради этого, пожалуй, и стоило крутиться и воевать.

Глава 4

Праздник Баранов назначил на воскресенье. Город мы отстояли, главного вражеского заводилу закопали, договор с прибрежными родами заключён. И Александр Андреевич рассудил, что людям надо дать хотя бы один день отдыха и веселья.

До окончательного замирения ещё далеко, однако поди объясни это матросу, который три недели спал в обнимку с пушкой и теперь твёрдо намерен выпить за победу, пока начальство не назначило очередную службу.

Готовились щедро, почти как к уездной ярмарке, где половину товара съели ещё по дороге. Женщины коптили рыбу, варили мясо в котлах и толкли ягоду с мёдом. Плотники сколотили длинные столы, матросы натянули над ними парусину на случай дождя, а Кусков ходил следом за каждым работником и спрашивал, кто дозволил взять ещё одну доску, лишний фунт масла или второй моток верёвки. Баранов терпел его ровно до той минуты, когда тот попытался отобрать у Горнера цветную бумагу.

— Не тронь. Люди поглядят и повеселеют.

— Бумага денег стоит, Александр Андреевич!

— Люди дороже.

Кусков не согласился, но спорить перестал и с того дня только записывал убытки, недобро поглядывая на учёных.

Лангсдорф с Горнером заняли дальний угол склада и никого туда не пускали. Изнутри доносились стук и немецкая ругань, тянуло серой, так что народ попроще крестился, проходя мимо.

На третий день Кусков едва не отменил праздник единоличным решением, когда Лангсдорф пришёл к нему за половиной бочонка подмоченного пороха. Баранов успокаивал его, напоминая, что отсыревшим порохом всё равно не выстрелишь. Кусков же ворчал, что не выстрелить-то нельзя, зато по весне ревизор спросит, куда девалась половина бочонка, и взыщет, как за годный.

Архипыч всю неделю хлопотал вокруг Моаны и Теи. Обеим уже было тяжело стоять подолгу, и старик соорудил им у столов отдельную скамью со спинкой, натаскал шкур, устроил навес от ветра и заранее объявил бабам, какие куски откладывать. Жёны принимали заботу, как должное, и командовали им, не сговариваясь, в четыре руки. Со стороны это выглядело как два маленьких капризных адмирала при одном старом боцмане, и боцман был счастлив.

В воскресенье с утра отслужили благодарственный молебен. В часовню народ не поместился, большая часть осталась снаружи и слушала через открытые двери. Отец Гедеон помянул убитых, и площадь на несколько минут затихла так, что стало слышно чаек; в толпе были перевязанные после штурма и вдова одного из якутатских, прибывшая с попутным грузом.

Многим здесь праздник обошёлся недёшево. Потом вышел Баранов, поблагодарил защитников Ново-Архангельска и объявил, что до вечерней пушки работы не будет, кроме караулов и ухода за ранеными. Вот тут город и поверил в победу окончательно.

Первым выступил матрос с «Невы», где-то выучившийся ходить на ходулях. Две жерди подняли его выше человеческого роста, и он зашагал над толпой, изображая то цаплю, то великана. Бабы сперва шарахались, потом осмелели, дети с визгом побежали следом. Великан переступил через бочку, чуть не сел верхом на растяжку навеса и двинулся на Баранова, обещая раздавить правителя всей Русской Америки. Александр Андреевич не отступил ни на шаг, только показал пальцем на Кускова.

— Начни вон с него. Он тебе за помятую траву счёт выставит.

Матрос на ходулях попытался поклониться Кускову и едва не рухнул. Его подхватили за обе жерди, публика захохотала, а Кусков потребовал записать, кто это тут собрался без спросу топтаться возле склада.

Следом вышел жонглёр. Сперва он перебрасывал деревянные шары, потом добавил к ним нож, второй и небольшое ядро. Лисянский немедленно подошёл и осведомился, от какой пушки взят боеприпас и кто разрешил. Жонглёр от неожиданности упустил шар, зато тяжёлую добычу удержал, за что и получил дозволение продолжать — при условии сдать её в погреб под расписку. Умеет Юрий Фёдорович поддержать веселье.

Настала и моя очередь вспомнить молодость. Хоть целиком её при дамах лучше и не вспоминать, но кое-что оттуда вполне годилось для семейного праздника. Архипыч, увидев у меня в руках три деревянные чашечки, схватился за кошель, как за сердце.

— Даже не думайте, батюшка. Люди бедные.

— Я не на деньги.

— Вы всегда поначалу не на деньги.

Знает старик хозяина! Пришлось объявить во всеуслышание, что представление даётся единственно для просвещения публики, и что учёные в Европе зовут этот фокус упражнением для глаз. В моё время забава звалась попроще и устраивалась на перевёрнутом ящике у вокзала, а глаза после неё обычно упражнял пострадавший, отыскивая обидчика по всей площади.

Показал шарик, накрыл чашкой, медленно поменял чашки местами. Первый промышленный угадал. Второй тоже. К третьему заходу вокруг стояло полсотни человек, и каждый считал соседа слепым дураком. Тогда руки пошли быстрее.

— Под средней! — крикнули разом с трёх сторон.