Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 8

— Отходи! — рявкнул Сукин. — Отходи, второй раз пойдём!

Черт! Отойти — начинать всё сызнова: стена уже проснулась, один щит выбит, внезапности больше не будет.

Но тут от щита отделился человек и полез обратно к воротам.

Это был Ванька Косой — тот самый, кому на лесной приманке прострелили плечо. Рука ещё висела на перевязи, и он одной левой обрезал сгоревшее, оголил сухую сердцевину и запалил фитиль заново, укоротив почти вдвое.

Вдвое! Оставалось секунд десять.

Так он ещё и не побежал. Вместо этого наш герой пятился задом, волоча щит перед собой. Его ухватили за шиворот и втянули за фашины.

Горит шнур или опять потух? Все уставились на створки; я тоже забыл про вышку, считал и сбился на седьмом.

— БА-Б-БАХ!!!

Эх и рвануло же, твою мать! Все окутало густым дымом, сквозь который доносились лишь вопли раненных и завывание оставшихся в живых дикарей. Когда дым развеялся, оказалось, что ворота выбило понизу. Правая створка сорвалась с петли, ухнула внутрь и легла, левая перекосилась и повисла. В дыму открылся проём, узкий и кривой, а за ним, шагах в пяти, тянулся второй заслон из брёвен.

Сукин не дал нам опомниться.

— Топоры в пролом! Гренадеры — за баррикаду!

Последние бутылки ушли через завал и в него, топорники полезли расчищать створку, а Акаитчо, услышав взрыв, дал общий сигнал, и атна навалились со всех сторон разом.

В пролом проникали по одному, и первых враги обстреливали сверху. Двое легли прямо в дыре, закупорив её телами, пока их не оттащили за ноги. Я перенёс огонь на край настила.

Справа мелькнули синие рубахи. Моряки нашли приставную лестницу, по которой защитники поднимались на вышку, и полезли наверх.

Схватка наверху длилась не больше минуты. Гренадеры очистили ближний настил, и мешать морякам оказалось некому. Вскоре боцманмат уже махал над воротами шапкой.

С помоста открылась внутренняя сторона стены. Мы ударили вдоль настилов, и защитники побежали с ближних участков, а в пролом уже втягивалась основная масса атакующих.

Бой переместился внутрь крепости, и тут начался опасный бардак. Кто-то ещё бил из-за углов, другие тащили своих к дальней ограде, индианки с ребятишками выли между бораборами. У бокового прохода десяток воинов Котлеана разбирал завал, надеясь уйти в лес. Союзники уже присматривались к чужому добру.

— Не рассыпаться, мать вашу! — заорал я через Фрола. — Котлеан! Пленные! Кто оружие бросил — не трогать!

Акаитчо перекрыл боковую тропу, начали подходить люди Кетля, он решил, что оставшихся для контроля за рекой хватит.

Котлеан нашёлся у самого большого дома, он собрал вокруг себя десятка полтора ближних, и явно намеревался пробиться к лесу. Судя по его реакции, он меня не только разглядел, но и узнал. Вождь выдернул из-за пояса мой лепаж и выстрелил через двор, шагов с тридцати. Пуля щёлкнула в столб навеса, в полуаршине от моего плеча.

Неудивительно! Из дуэльного пистолета через дым, по движущейся мишени — тут бы и Вильгельм Телль осрамился. Второго ствола при нём не оказалось. Пока Котлеан совал разряженный лепаж за пояс и разворачивался к своим, слева вышел Кетль.

Схватка вышла короткой и грязной. Один из людей Котлеана получил древком по голове и осел; Кетль ушёл в сторону, ударил снизу, кто-то добавил топором. Молодой вождь тлинкитов рухнул на землю.

Кетль наклонился, убедился и восторженно заорал что-то на всю крепость. Фрол повторил по-тлинкитски и по-русски; крик покатился по дворам. Сопротивление стало быстро стихать. Трое ближних кинулись мстить, но их быстро пристрелили. Старшие начали бросать оружие; люди садились на землю и клали руки на колени.

Кетль потянулся за ножом. Первым делом снял скальп, забрал себе. Затем отрезал голову, подцепил за челюсть, протянул мне.

Омерзительное зрелище.

— Ты ее хоть в мешок засунь. И, эта… Пусть сперва подтвердят, что это он. Двое чужих и столько же наших.

Вскоре два «наших» и двое пленных тлинкитов сообщили, что это действительно Котлеан. Лепаж мне подали, обтерев о траву. Проверив замок, я продул полку и сунул оружие за пояс. Своё вернул — и ладно!

Кетль стоял рядом и ждал. Фрол пояснил:

— Он говорит: обещана тысяча.

Блин. А я и забыл было, что обещал деньги за голову Котлеана.

Правду сказать, тут платить было не за что. Я–то объявлял награду, имея в виду, что Котлеана грохнут без всякого моего участия. А тут получилось, что мы все сделали, организовали штурм, а теперь еще и плати этому охламону.

Но, подумав, решил — черт бы с ним. Я золотом на его острове возьму много больше чем сейчас заплачу.

— Да, подтверждаю. На Ситке отдам!

Кетль коротко кивнул. А голову я, кстати, сразу же нашел куда пристроить.

— Горнеру отдайте. С учёными потом сочтёмся: они за череп медведя мне месяцами душу мотали, а тут — целый вражеский вождь!

Ещё с полчаса бой догорал по углам: в двух домах отстреливались, у дальней ограды кололись, по крепости уже искали, что плохо лежит.

У атна с этим родом счёты в три поколения, люди Кетля помнили сожжённые стойбища, наши искали угнанное добро. Ещё четверть часа самотёка — и в крепости не останется с кем заключать мир.

Акаитчо осознал, и начал приводить своих в чувство. Кетль, разжившийся головой кровника и тысячей рублей, записанных в ведомости, тоже орал на всю округу, чтобы кончали резать. Ему теперь мир был выгоднее добычи.

Из ближнего дома вышла женщина и начала распоряжаться. Немолодая, прямая, с тяжёлой седеющей косой. Местные ей не перечили. За ней тянулись шестеро ребятишек, которых она вывела, будто шла плановая эвакуация.

Повинуясь её командам, бабы начали заливать загоревшуюся кровлю, а двух стариков она направила таскать раненых. Наших, сунувшихся к её порогу, отогнала одним взглядом. Потом встала над мужчиной с распоротым бедром — тем самым, которого выволокли из свалки у ворот.

Раненым оказался Наакан — один из старших вождей, приведший к Котлеану свой род.

Акаитчо подошёл, чтобы убрать своих от её дома, и бросил им несколько слов через плечо — на своём языке. Женщина обернулась и медленно, с заметным даже для меня акцентом, заговорила на языке атна.

Вождь замер, шагнул ближе и что-то спросил. Она отвела ворот рубахи. От ключицы по плечу шла старая синеватая наколка — родовой знак, какой я видел у Акаитчо и его сестёр.

— Я с Медной, — сказала она. — Меня взяли девочкой. Мать моя — Серая Выдра. Меня зовут Звонкая.

Акаитчо молчал. За полгода я видел его у медведя, в бою, под пулями — слова у него находились всегда. Теперь лицо изменилось так, что вокруг притихли.

Когда её увели, ему едва исполнилось пять лет. Двоюродную сестру он не помнил; в роду о ней двадцать лет говорили вполголоса.

Так вот кому предназначался колокольчик с Медной. Старуха заказывала память по дочери, которую двадцать лет считала мёртвой. А имя Звонкой дал железный собачий колокольчик, оставленный пришлым мужиком ещё до её рождения.

Мне ярко припомнилась зима. Мы спешили, но сделали четыре отливки, испортив заветную ложку Степанова отца. Я тогда с ума сходил от злости, что можем опоздать на корабль.

Общались мы через Фрола и толмача-атна, по-русски Звонкая не знала ни слова.

Её привезли пленницей, первые годы она была никем. Родила двоих. Потом Наакан взял её в жёны, и со временем она стала старшей женщиной в доме. Нынче у неё двое взрослых сыновей, три дочери и шестеро внуков.

Акаитчо, наконец, заговорил. Мать жива и ждёт все двадцать лет. Дорога открыта, наши суда ходят, он сам отвезёт её домой.

Звонкая слушала внимательно и долго молчала.

— Как я своих брошу-то? — перевёл Фрол. — Голодно сейчас и порядка нет!

Говорила она спокойно, будто отказывала в мелкой просьбе. Мужа, детей и внуков не бросают; половина тех, кого она вывела из огня, осталась без крыши, а зима на носу.

Мы пришли освобождать пленницу, и я уже представлял её встречу с матерью. А передо мной стояла хозяйка большого дома, бабушка нескольких внуков. Наше освобождение опоздало на двадцать лет.