Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 35

Сказано было ровным камергерским голосом, от которого веяло Петербургом, канцелярией и глухим звоном государственной машины. Старшие идальго переглянулись и промолчали. Возражать на такое надо было нотой из Мадрида, а вот так, за бокалом вина — лучше промолчать.

Но дон Эстебан отступать не стал.

— Сами русские зверя и не бьют! Вы опустошаете побережье чужими руками, руками ваших дикарей!

По сути он, положим, не соврал. Я сам три дня назад смотрел на работу алеутов и знал, что если бить самок и щенков дальше, спорить нам скоро будет не о чем, зверь кончится у всех разом. Только делиться этой мыслью с доном Эстебаном я и не подумал. Отдавать испанцам право распоряжаться северным побережьем не собирался тем более.

— Русский вельможа ведёт себя в гостях без уважения к хозяевам! — отчеканил Эстебан, глядя мне в глаза.

Вот теперь щенок перешёл на личности, и внутри у меня полыхнуло.

— Иные хозяева сами забыли законы гостеприимства, трусливо прячась за запретом на дуэли!

Сталь вылетела из ножен раньше, чем я договорил. Рубить Эстебан не собирался, но отступить на глазах у всей залы уже не мог. Ахнули дамы, поехали стулья, между нами вырос комендант и загремел про королевский указ, вековой запрет и гнев губернатора.

В ту же секунду я сменил тон и изобразил удивление так правдоподобно, как только сумел:

— Помилуйте, дон Хосе, а кто говорит о дуэли? Это будет соревнование на ловкость. Соревнования у вас, надеюсь, не запрещены королевским указом?

Комендант осёкся. Запретить дворянам состязаться в ловкости значило признать при всех, что он боится русского гостя. Но разрешить — благословить драку. Дон Хосе молчал, и молчание это было мне ответом. Тогда я повернулся к Эстебану:

— Вы ведь не испугаетесь соревноваться? Только предлагаю поднять ставки. Не на высоте роста, увеличим высоту раза в два. Согласны?

В зале стало так тихо, что слышно было, как трещат свечи. Эстебан смотрел на меня и понимал всё правильно. С двойной высоты падают на камни, и падают плохо. А вокруг стояли Кончита, Резанов, офицеры и все семьи от залива до Монтерея.

— В три! — гордо отрезал он.

Глава 12

— Раз меня вызвали, сеньоры, то оружие выбираю я, — тут же продолжил Эстебан. — Таков обычай.

Отстегнув от пояса шпагу, он положил её на стол перед комендантом. Тяжёлая, широкая, с чашкой в пол-ладони, из тех клинков, какими на войне рубят, а не колют. Лангсдорф еле поспевал переводить.

— Палки будут той же длины и веса. Пусть их вытешет плотник пресидио, а я проверю каждую на руке. Драться завтра на рассвете. Русский граф ведь не станет откладывать?

Штука, между прочим, была серьёзная: фунта три веса на глаз, длиной по мою грудь. Привычные Фёдору клинки были легче и короче, не говоря уже про арматурину, которой мне недолгое время довелось помахать в девяносто третьем.

Выходит, он обеспечил себе преимущество привычного оружия. Ничего, в девяностые я, бывало, и не так попадал, выкручусь и сейчас!

— Извольте, — сказал я. — Только рассвет отменяется, сеньор.

— Боитесь?

— Занят! — отрезал я. — Русский приём с фейерверком готовится, я его обещал при всех, а без меня, сами понимаете, ничего не состоится.

Комендант ухватился за мою фразу. Поднявшись, дон Хосе загремел, что фейерверк обещан всей провинции, что дамы ждут, что падре ждёт, и он не позволит лишать общество праздника из-за спора двух горячих кавальеро. Состязание будет после приёма, и ни днём раньше.

Эстебан молча склонил голову. Короче, у меня была неделя. Ничего, выкручусь!

С утра я развил бурную деятельность, потому что приём был нужен мне для двух вещей сразу. Во-первых, блеснуть. Во-вторых, поиметь с него побольше ништяков. Одно другому у меня никогда не мешало.

Первым делом я организовал шатер. Посадить за стол сорок кабальеро нетрудно, но я задумал позвать всех. Гарнизон с семьями, вакеро, индейцев миссии, монахов, всю Уэрба-Буэну до последней собаки. Человек двести, как на молдавской свадьбе. Пусть весь край запомнит, кто здесь умеет гулять. Дон Луис, услышав перевод, даже переспросил.

— Солдаты за одним столом с идальго? У нас так не принято, сеньор конде!

— А у нас принято, дон Луис. Победу празднуют всем полком, и на Пасху государь христосуется с часовым. Ваши люди будут пить за здоровье короля с русскими офицерами, разве это плохо?

Я, положим, приврал насчёт государя с часовым, но Луис этого знать не мог, а солдаты его смотрели на меня потом как на родного. Полотна на такой шатёр в Калифорнии не было ни у кого, парусина приходила из Сан-Бласа раз в год и вся уходила казне. Зато индейцы миссии ткали грубое серое конопляное полотно, и падре отдал мне целую гору этого добра за качественную выпивку и обещание пустить ракеты так, чтобы их было видно от колокольни. После праздника оно пойдёт на чехлы и на мешки под зерно.

Забавно получалось, ведь Иван готовил эти вкусняшки из их же бренди, иногда разбавляя «огненной водой», но при этом стоили они в три-пять раз дороже. Получается, мы платили миссии умениями и трудом спасённого пленника. И он уже многократно окупил аванс, оставленный нами масквим, даже если мы не получим от них ни одной шкуры.

Доски и брусья тоже дала миссия, а вот на гвозди пошёл свой, корабельный запас. Сукин отсчитывал мне их с таким лицом, будто отдавал последнее.

— Фёдор Иванович, гвоздь в этих краях дороже говядины!

— Потому и свой. После праздника всё до единого выдернем, выправим и в мену пустим. Индейцы у масквим за гвозди отдадут больше, чем испанцы за пунш.

В общем, кормить двести ртов оказалось проще всего. Говядина тут ходила по холмам сама, кукуруза и фасоль лежали в миссии горами, красное вино стоило дешевле воды. Для изюминки я запряг Ивана. Матросы наловили в заливе толстого красного осеннего лосося, и Иван засолил его по-своему, с пряностями из миссии, так что рыба вышла нежная, чуть сладкая, тающая во рту. К ней я велел наварить картошки. Испанцы знали её только по монастырскому огороду, и укроп там же рос сорняком. Малосольная рыбка с горячей картошкой и укропом! Здешняя публика ещё не знала, что её ждёт.

— Ну, что скажешь, мастер? — спросил я Ивана, попробовав рыбу.

— Постоит ещё день, — сказал Иван.

Больше из него было не вытянуть. Иван заранее приготовил и пунш, целый бочонок, а напоследок я велел купить у вакеро гитару. Нашлась старая, с треснувшей декой, зато звонкая, и стоила она мне одного ножа.

Между делом я готовился к бою. Каждое утро лазил по вантам «Елисаветы» под ржание матросов, потом садился на бушприт над самой водой и сидел, свесив ноги, пока не переставало тянуть вниз. Я не собирался смотреть под ноги на трёх ростах, но тело стоило заранее приучить к высоте.

Плотник пресидио вытесал палки из кривого тяжёлого здешнего дуба, с простой крестовиной вместо гарды. Взвесив обе на руке, Эстебан выбрал себе одну и ушёл, не сказав ни слова. Вторая досталась мне, и я унёс её к себе на постой. Вещь была подлая. Плечо через полчаса гудело, как после первого дня в качалке, и понятно было, зачем Эстебан выбрал именно её. Он с такой шпагой вырос, а я держал её в руках третий день.

Ну и ладно. За меня будет фехтовать тело Фёдора Толстого, оно годами училось этому в Морском корпусе и в гвардии. Моё дело придумать, чем удивить. И я придумал кое-что дня через два, а дальше отрабатывал это уже в закрытой палатке на берегу, где снаружи бдил Ефимка с Чернышом. Пацан относился к службе серьёзно и шуганул даже Лангсдорфа, сунувшегося спросить про фитили. «Барин велел никого не пускать! Хоть учёного, хоть губернатора!» Правильно понимает службу, далеко пойдёт.

К обеду третьего дня я отправился в арсенал пресидио. Точнее, в тот отнорок арсенала, где держали негодный порох. Ясное дело, никто бы не пустил русского графа в настоящий погреб. С собой я взял Савву, Ефимку и Лангсдорфа, для перевода и как главного по фейерверку. Провожал нас дон Луис с тем самым седым сержантом. Комендант передал вопрос сыну, и правильно сделал, с Луисом можно было говорить о деле.