Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 34

— Вот именно, дон Хосе, сухой и боевой. Переводить его на потешные огни рука не поднимается, он для боя нужен. Да и денег стоит. А для ракет годится и ленивый, слабый огонь. Мои мастера с любым сладят. Нет ли у вас старья, которое всё одно спишете?

Комендант поскрёб подбородок.

— Есть погреб, сеньор конде. Порох там лежит с прошлого века, сержант мой давно просит его убрать. Только списание надобно испрашивать бумагой в Монтерей, а это месяцы.

— Зачем же бумага? — удивился я. — Никакого списания. Обменяемся подарками, по дружбе. Вы нам бочонок-другой негодного пороха на потеху, мы вам бренди и наилучший фейерверк в истории обеих Калифорний.

На слове «подарки» дон Хосе заметно расслабился. Схема Резанова работала тут безотказно, как отмычка. Короче, добро гнило без хозяина, пока не пришёл человек с правильным подходом и котлетой твёрдой валюты. То есть жидкой!

Кстати, о жидкостях. Местные напитки меня совершенно не вдохновили. Но зато у меня был самогонный аппарат, купленный ещё в Лондоне, да так до сих пор и не испробованный в деле, и дивной души человек по имени Иван. Я его сразу мобилизовал на решение вопроса, как из местной мочи сделать душистую мальвазию. Ну а учёным поручил подготовить новый праздник.

Как на Ситке, только ещё круче! Те, узнав, во что я их втравил, устроили мне концерт. Громче всех кипятился Лангсдорф:

— Мы ест научный экспедиций! Вы делайт из нас ремесленники для потеха!

— Герр Лангсдорф, — сказал я. — Вчера комендант дал вам лошадей и провожатого до дальних лугов. Как думаете, за красивые глаза? Потеха открывает двери, а в открытые двери входит наука.

Немец посопел, подумал и взялся за ракеты. Горнер молча пошёл клеить ракетные гильзы, трубки из плотной бумаги под огненную набивку, ему потеха была только в радость.

Прошло несколько дней. В заливе оказалось полным-полно морских бобров. Испанцы их не умели добывать, и у наших промысловиков теперь буквально глаза разбегались. Работали алеуты так, что любо-дорого. Байдарки расходятся цепью, лёгкие, тихие, зверь их до последнего не слышит. Калан вынырнул, ближний охотник машет веслом, направление передаётся от лодки к лодке, и зверю уже не дают ни вздохнуть, ни уйти. С берега из ружья столько не взять и за год. Мастера, каких на всём океане нет! Только били они всё, что видел глаз. Самцов, самок, щенков. Компании нужны шкуры сейчас, а что будет через десять лет, ни один приказчик знать не желает.

В общем, смотрел я на это и видел будущее Русско-Американской компании как на ладони. Мы рубим бабло, а одновременно — и сук, на котором сидим. Калан уже кончился у Командорских островов, островов Шелихова и Прибылова, его стало меньше у Ситки, теперь очередь этих берегов. Потом зверь кончится весь. Нам, чтобы закрепиться в Америке, нужно найти другие источники доходов. Золото, медь, рыба… да что угодно! Просто, когда последняя шкура уйдёт в Кантон, жить придётся с чего-то другого, и готовить это другое надо сейчас.

Из этих соображений мы потихоньку изучали природные богатства края. Лангсдорф на каждом визите сворачивал разговор на камни и руды, показывал образцы с северного острова, спрашивал про здешние горы. Ответы выходили вразнобой. Идальго уверяли, что рудников в Калифорнии нет, и не бывало. Монахи знали про цветные пески в дальних ущельях, но считали их пустяками, недостойными христианина. А один старый вакеро, разговорившись у коновязи, помянул ручьи за большой долиной, где после дождей песок блестит. Ничего надёжного я не услышал. Но я и не ждал. Золото в этом краю лежит, надо только его взять!

Удивительно, но испанцы, присутствуя в крае уже добрых триста лет, не очень-то занимались здесь геологоразведкой. Калифорния была в основном сельским краем, и главные хозяйства держали в руках монахи-францисканцы. Их миссии стояли цепочкой вдоль побережья, и при каждой жили индейцы на роли бесплатных рабочих. Выращивали кукурузу, немного пшеницы, виноград, разводили скот. А вглубь страны, в большие долины за прибрежными холмами, испанцы толком и не заглядывали. Дикие коровы и лошади бродили по холмам, и никто не обращал на них внимания.

Суммарно мы закупили у миссий сто сорок длинных тонн кукурузы. И, когда её укладывали в трюм, я увидел совершенно душераздирающую картину.

Чтобы сделать кули для зерна, местные индейцы наловили уйму лошадей и коров, забили их, сняли шкуры, а мясо просто оставили! Коровы тут были в таком множестве, что их мясо совершенно не ценилось.

Конечно, я тут же приказал привезти наших матросов. Они нарезали мясо полосами, чуть присыпали солью, разложили сушиться, и через несколько дней у нас было в наличии две тысячи пудов импровизированного хамона. Не бог весть что, но на зиму сгодится.

В общем, за неделю через закупки, «обмен подарками» и прочее мы забили «Неву» под завязку. Бочонки бренди и «огненной воды», стальные ножи и топоры, кукуруза, сушёное мясо, фасоль, тыквы, семена, немного тканей. Часть предназначалась масквим в уплату по уговору, часть — промысловикам на будущие обмены. Заодно «Неве» ставилась задача проверить оставленную у масквим артель, выкупить собранные шкуры, присмотреть новые лежбища и, если выйдет, наколоть льда для моего пари. О коровах для Моаны я тоже помнил, но возить живой скот туда-обратно три месяца дураков нет. Купим при отплытии, когда сами пойдём на север.

Лисянский выслушал приказ молча, но скорчил самую кислую физиономию, на какую был способен.

— Стало быть, «Нева», корабль первой русской кругосветной экспедиции, повезёт дикарям кукурузу с тыквами… И заодно льду наколет, чтобы графу было чем удивлять испанских барышень!

— И возьмёт шкур тысяч на двадцать, Юрий Фёдорович, — ровно ответил Резанов. — Компанейских. С вашей долей по положению.

Про долю Лисянский услышал. Спорить перестал, но кислым остался до самого отхода. Ничего, переживёт. Хотя это плавание он мне ещё припомнит, к гадалке не ходи.

Перед отходом ко мне подошёл Савва и замялся, теребя рыжую бородищу.

— Вашсиясь, масквим-то вас ждут. Вас и «Елисавету». А тут чужой корабль придёт, ни вас, ни даже толмача. Как бы худа не вышло.

А ведь он прав! Вся моя переводческая цепочка оставалась при мне, на «Неве» с масквим не объяснится никто. Весь расчёт на артель. Старшой с двумя промышленными сидят там с лета, парень от сквомиш при них, они и переведут, и поручатся. Лисянскому я велел первым делом выслать шлюпку к артели и без старшого на берег не соваться. Ну а Савве сказал:

— Ты, рыжий чёрт, мне зубы не заговаривай. Лучше скажи, что получилось из их дрянного вина сделать?

Савва замялся.

— Сейчас Ивана позову.

Пришёл Иван.

— Ну что. Вышло что-нибудь?

— Вышло, вашсясь.

— Докладывай, что намешал!

— Варенье здешнее. Пряности из миссии. Бренди ихний, — Иван был щедр на слова, как ростовщик на милостыню.

Я продегустировал и утвердил.

— Пойдёт. Прикупим теперь вина местного, и пустим его в перегонку!

На другой день «Нева» снялась с отливом, и течение вынесло её в ворота так же легко, как нас втащило внутрь. Русских в заливе стало вдвое меньше, и поведение испанцев как-то сразу переменилось. Едва «Нева» скрылась за мысами, нам выкатили предъяву.

Случилось это на обеде у коменданта.

Народу собралось больше обычного, и я сразу почуял неладное. Несколько офицеров и ранчеро переглядывались, как братва перед забитой стрелкой, старшие помалкивали, а вперёд выпустили молодого. Дон Эстебан поднялся с бокалом и громко, на всю залу, произнёс:

— Русские били испанского бобра в испанских водах, а теперь испанцам же и продают!

Зала притихла. Резанов поставил бокал и ответил спокойно, по пунктам, как на докладе у государя. Нынешние шкуры добыты на севере, извольте взглянуть на клейма. Русские промышляли и южнее, верно, но работали с моря, а море не принадлежит ни ранчо, ни миссии. И наконец:

— Россия не признавала суверенитета Испании над землями севернее этого города, и это — официальная позиция нашей державы!