Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 24

Про камни больше пожимали плечами. Про русских везде отвечали одно и то же. Жили, потом их продали дальше на юг. Стоянки пошли одна за другой, и скоро я различал их только по записям Мезенцева. Другая бухта, шкуры на просушке вдоль борта, новые листы у Тилезиуса, полный ящик камней у Лангсдорфа и одинаковый ответ про русских, которых увели на юг.

Только менялся этот ответ в нужную мне сторону. Сначала о пленниках здесь слышали от третьих людей и давно. Потом нашёлся род, где их видели своими глазами, месяца три назад. А позже один торговец описал Мезенцеву рыжего так, что я поднял голову от шкур. Волосы и борода как огонь, на левой руке не хватает двух пальцев. След теплел, и я уже прикидывал, на сколько дней хода мы отстаём.

На одном из берегов вышла заминка. Шкуры отдали легко, а вот называть, к кому увели русских, старшие отказались наотрез. Мезенцев бился час и доложил, что хозяева боятся соседей и не хотят лезть в чужую сделку. Это понятно, я бы на их месте тоже молчал.

Выручил Тилезиус. Он углядел у старшего из хозяев лицо «замечательной костной архитектуры» и попросил разрешения рисовать. Хозяин сел, окаменел и просидел так час. А когда Тилезиус повернул лист, началось кино, какого я не видел ни на одном торге. Старший узнал себя! Родня сгрудилась вокруг, сличала лицо с изображением, трогала лист пальцами. Через минуту он держал рисунок на вытянутых руках, как добытую голову врага.

Мне нужно было направление.

— Скажи ему, что рисунок теперь его, — велел я Мезенцеву. — Подарок. А за такое у сильных и уважаемых людей положен ответный дар. Пусть он назовёт род, к которому увели рыжего!

Вождь, недолго думая, назвал род и место на юге, а его сосед, разглядывая мои образцы, сказал, что такой же тяжёлый камень с зелёными потёками видел на большом острове, да не один, а целую осыпь у ручья. И готов туда проводить, совсем дёшево. Снарядили партию, с которой увязались Горнер и Лангсдорф. Мы спустили шлюпку, взяли проводника, четверых матросов с ломами и от воды двинулись вдоль ручья.

Дорога вышла короткая, но сложная и опасная. Ученые мужи постоянно скользили, падали и чертыхались. Но когда мы дошли до места, сразу стало ясно, что мучились не зря. Ручей выше по течению порыжел, будто в нём полоскали ржавое железо, в русле лежали тёмные камни. Я поднял один, с виду обычный булыжник, а руку он тянул, как свинец.

У осыпи проводник остановился и показал ладонью, что пришли.

Посмотреть тут было на что! В изломе камня блестели жёлтые металлические вкрапления, по трещинам шли зелёные потёки, а рядом лежала чёрная плотная порода. Пирит с зеленью меди я знал по Медной, а чёрный камень взвесил на ладони и передал Лангсдорфу.

— Ну что, Григорий Иванович? Медь?

— Медь есть, наверное, — сказал он, поворачивая камень к свету. — Колчедан медный, зелень окисная. Чёрный камень, вероятно, железо. Но говорить о содержании без пробы и плавки я не буду, граф.

Работали до полудня. Я велел взять десятка два образцов с разных мест, и не самых нарядных, а каких попало, по науке Уралова. Бухту нанесли на карту, Мезенцев записал береговые приметы и путь от воды со слов проводника. Людей на берегу не оставили, лишнего не ломали. Перед возвращением я собрал всех у шлюпки.

— О камнях молчать. Кто проболтается на торге или при местных, того посажу дробить эти камни до второго пришествия!

Договоров с хозяевами острова о копке я тоже заключать не стал. Сперва проба, потом разговоры. Проводника рассчитали ножом и табаком, после чего высадили у родни, которая нашлась у него и на этом острове.

И вскоре выяснилось, что на берегу острова, известного нам как остров принца Уэльского, действительно есть и медная руда, и железная, и золотые россыпи в ручьях. Отменный результат!

Вечером я выставил Тилезиусу кружку пунша и объявил, что наука себя окупила. Тилезиус ответил «пфуй», но кружку взял и немедленно выпил. В этом отношении Вильгельм Готтлиб всегда был свой в доску чувак.

К вечеру «Елисавета» вышла из бухты и легла курсом на юг. Руда рудой, а рыжий мужик был мне сейчас нужнее всей таблицы Менделеева. Промысловики добыли почти полсотни бобров,

Указания старика — любителя живописи оказались точны, как лоция. На четвёртый день мы подошли к селению нужного рода. По берегу бегали, лодки оттаскивали выше к домам, женщины уносили вязанки за частокол, а у самой воды выстроилась цепочка мужчин с копьями. Были у них и ружья, целых четыре. Никто не нападал, индейцы стояли и смотрели, как наша шлюпка выгребает к отмели.

— Про пленника ни слова, — предупредил я Мезенцева ещё в шлюпке. — Кто с порога спрашивает про главный товар, тот платит тройную цену. Начинаем с обычного торга, как везде.

Шкуры у рода были отменные, а я платил щедро и напоказ, китайским спиртным в глиняных бутылях, тканью, медными браслетами, ножами бронзовыми и железными. Мезенцев торговался неспешно, с достоинством, промышленные сидели у шлюпок и на берег не лезли. К третьему обмену копья у хозяев перекочевали из рук за спины, к пятому на отмель высыпали мальчишки.

Лишь тогда я велел спросить про русского. Старшие заулыбались и заговорили разом. Мезенцев выслушал их и перевёл коротко. Рыжий у них и жив. Увидели корабль и отослали его с охраной в лес, от греха. Вернуть могут быстро, вопрос в цене.

Я тут же предложил хорошую цену, как за три десятка отборных бобров. Старшие посмеялись. Я прибавил, но они посмеялись снова, и один из них, тыча пальцем в мои бутыли, растолковал через Мезенцева, что их развеселило. Ткань износится, спиртное будет выпито, табак — скурен! А ножи можно выменять у кого угодно, ведь рыжий умеет варить порох, которого здесь не делал никто.

Вот тебе и дикари! Цену нужному человеку эти ребята понимали прекрасно, работорговцы хреновы!

После полудня я устроил угощение у их же костров, на корабль звать не стал. С «Елисаветы» свезли котёл, и скоро над берегом встал пар дико-графского пунша. Сукин, сошедший со мной, поднесённую чарку не принял.

— Все, больше я это зелье не употребляю. И не искушайте, граф!

Хайда посмотрели на него с уважением, но сами не стали отказываться от выпивки. Обстановка теплела с каждым черпаком, а цена стояла на месте. Старшие толковали одно и то же, и Мезенцев вполголоса переводил. С порохом легче и воевать, и охотиться, а заодно они уже спорили, кому пойдёт первый рог «огневого зелья», когда мастер его доделает. Я слушал это и тихо зверел. Тилезиус, сидевший рядом с кружкой, слушал тот же перевод и вдруг наклонился ко мне.

— Граф. Вы слышаль? Они спориль, кому достанется порох, когда мастер его сделать. Будущий порох! У них не быть много сырьё. Мастер делать порох, но мало. Совсем мало!

Полминуты я сидел молча, а в голове у меня щёлкали костяшки. Мастер сидел у них без дела, как повар без крупы. Так вот чем платить надо. Порохом!

— Мезенцев, переводи! Даю малый бочонок готового пороха. Сверх того два ведра китайского вина, ткань, три дюжины браслетов и по дюжине ножей, бронзовых и железных.

Тихо стало ещё в середине перевода. Бочонок пороха стоил здесь дороже всего, что лежало на этом берегу, и цена резала меня по живому, ведь у колонии оставалось всего одиннадцать бочонков. Только покупал я не работника, а целое пороховое производство, и рядом с этим бочонок был лишь задатком.

Семьи, имевшие в рыжем долю, согласились почти сразу, старшие закивали. И тут поднялся тот, кого я приметил ещё у воды, рослый, в узорной накидке, с боевым топориком за поясом. Военный вождь. Он говорил недолго и зло, а Мезенцев перевёл одним словом: «Мало!»

Я добавил третье ведро вина. Мало. Добавил связку табака. Опять мало, и глаза у вождя заблестели, а сидевшие рядом с ним молодые заулыбались. Тут я его и прочитал, как зарвавшегося новичка за игорным столом. Выгода этого сукина сына больше не интересовала, ему нравился сам торг. Такой будет тянуть до утра.

Ломать его через цену было неразумно: или ничего не выйдет, или слишком дорого обойдётся. Бить надо туда, где его сила обернётся слабостью. Азартный, самолюбивый, при публике… Знаем, проходили. В девяностые таких выворачивали за вечер вместе с часами и машиной.