Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 23

— Слушаю, Ваше превосходительство.

— В колониях, отстоящих от столицы на два года пути, ежедневно происходят дела, для которых столичного установления не заготовлено. Дети сии рождены на русской земле у русского дворянина и будут воспитаны в православной вере. Матери их от крещения не отказываются, но покуда не разумеют языка, а оглашение потребует времени и труда, каковой труд я на вас и возлагаю. — Он выдержал паузу. — Запишите рождение, имена родителей и совершённое крещение. Отдельно укажите, что вопрос о положении детей и браке родителей передан на высочайшее разрешение. Я лично подам прошение государю и обер-прокурору и приму ответственность на себя, о чём распишусь в книге собственной рукой.

Отец Гедеон помолчал.

— Собственной рукой?

— И с полным титулом.

Такая подпись не отменяла правил, но снимала ответственность с иеромонаха и перекладывала её на камергера, который обещал добиться решения в Петербурге. Для церковной книги это был весомый довод.

— Ну, коли так, — сказал он. — Коли так, окрещу.

Крестили на другой день дома: церкви на Ситке ещё не было, а нести шестидневных младенцев через весь посёлок в часовню по осеннему ветру я запретил.

Дом отмыли, бабка Устинья согнала со двора всех лишних. Отец Гедеон облачился и начал службу; его ровный, неспешный голос наполнил тесную комнату торжественностью.

Купель заменила наша дубовая лохань, выскобленная добела. Хина заорала, едва её раздели, и не умолкала всю службу. Когда её окунули, голос стал таким пронзительным, что отец Гедеон одобрительно кивнул. Танаоа не издал ни звука, только сопел и таращился на свечи.

Имена я объявил сам.

— Елизавета. И Александр.

Резанов принял обоих от купели, а Анна Григорьевна Баранова стояла восприемницей и всю службу плакала, не скрываясь.

К вечеру оба моих ребёнка носили по два имени: дочь — Хина и Елизавета Фёдоровна, сын — Танаоа и Александр Фёдорович.

Матери, к слову, обошлись со всем этим просто. Моана сказала, что имя, данное в чужом доме чужому богу, ребёнку не мешает и что у неё дома тоже бывает по два имени. Тея выговорила «Ли-са-ве-та» с третьего раза, осталась довольна и немедленно принялась звать дочь Лисой.

Подарок Резанова принесли после службы.

Две небольшие миниатюры в бронзовых рамках были тонкой работы, из тех, что возят в посольских сундуках на случай важных подарков. На одной — государь Александр Павлович в мундире, на другой — государыня Елизавета Алексеевна с открытыми плечами.

— Чтобы дети знали, в честь кого получили христианские имена, — сказал Николай Петрович.

Архипыч мгновенно завладел обеими рамками и через полчаса приколотил их к матице над люльками, хотя в ближайший год младенцы не увидели бы ничего дальше собственного носа.

— Пущай висят, — сказал он. — Дитё хоть и не видит, а порядок в дому чувствует.

Глядя на этот домашний иконостас — государь слева, государыня справа, под ними берестяные птица и медведь, а ещё ниже шкура с Уналашки, — я вспомнил о другом посольском имуществе.

— Николай Петрович, а куда вы дели всё то добро, которое японскому микадо не пришлось ко двору?

Резанов поморщился. Историю эту он вспоминать не любил: полгода простоял в Нагасаки под замком и дождался короткого ответа — подарков не приняли, посольства не приняли, извольте вон.

— Лежит, — сказал он неохотно. — Часть в трюме, часть в ящиках на складе, всего около полусотни. Большие зеркала, хрусталь, две люстры, жирандоли, фарфоровые сервизы, наборные столешницы, резная слоновая кость, отборные меха. Место занимают, портятся без пользы, а раздать нельзя: имущество казённое, по описи.

— И в Петербург вы это повезёте обратно?

— А что прикажете с ним делать?

— Взять с собой в Калифорнию.

Он поднял брови.

— Помилуйте, граф, вещи предназначались японскому двору!

— Раз японскому двору они не нужны, попробуем испанский. Вещам всё равно, кому льстить.

Я объяснился, благо Резанов к разумным доводам прислушивался. Испанцы в Сан-Франциско жили на краю света и приличного зеркала не видели лет двадцать. Комендант — служилый человек, небогатый, с семьёй, а для его женщин зеркало в рост и фарфоровый сервиз дороже золота. Люстры и подсвечники следовало отдать миссиям: францисканцы держали в руках весь округ, а хорошая жирандоль в алтаре могла сделать для нас больше, чем письмо из Мадрида. Резные безделушки годились офицерам, каждому по вещице, без условий и просьб. Остальное можно было менять на хлеб, солонину и крупу: продавать нам за деньги запрещал королевский указ, зато подарки и ответные услуги оставляли достаточно простора.

Резанов слушал всё охотнее. Через неделю он наверняка изложит этот замысел в письме как собственный.

Мне было решительно всё равно.

— Знаете, граф, а ведь это разумно, — сказал он наконец. — Я распоряжусь завтра же переписать ящики и отобрать, что годится.

Гости разошлись к ночи. Я вернулся в дом, когда погасили всё, кроме одной лучины. Пахло воском, ромом и мокрой берестой. Тея спала, Моана кормила сына.

Обе люльки висели на матице рядом. От стены заметно тянуло: днём Архипыч перевесил их, чтобы гостям было удобнее смотреть, да так и оставил.

Я отвязал обе и перевесил на два шага правее, к печи.

Медведь и птица покачались и затихли.

— Завтра Лисянский снимается, — сказал я в темноту. — Юрий Фёдорович записал, что я просил пару дней, они заканчиваются.

Моана подняла голову.

— Ты уходить в Калифорния?

— Ухожу.

— Когда назад?

— К весне. — Я подтянул край медвежьей шкуры и подоткнул его под циновку. — И вот что, Моана. Коров у нас в колонии мало, но к весне добавится. Из Калифорнии и привезу.

Глава 8

Все эти хлопоты здорово задержали меня. В итоге «Нева» с «Юноной» ушли на юг без меня. Однако это ведь не повод не плыть в Калифорнию, тем более что Лангсдорф еще раз подтвердил, что там, южнее, имеется огромное количество непуганого морского бобра.

— Южные индейцы, хайда и тлинкиты, так брать бобра, как наши алеуты, не умеют. Мне иностранные капитаны, и бостоны, и англичане, много раз жаловались, что там бобра полно, а купить нечего. А про испанцев нечего и говорить!

И мне, само собой, пришла в голову отличная идея: а поплыву-ка я за Резановым следом! С собой возьму промысловиков и не торопясь, пройду по побережью до самого Сан-Франциско. Дорогой можно добыть уйму непуганых каланов, опросить индейцев, показав им образцы медной руды, золотые самородки, ну и, конечно, поспрашивать по поводу рыжего мужика и других русских пленников, еще остававшихся у дикарей.

Сказано — сделано. Взял с собой ученых, Ефимку и Мезенцева. Черныш сам взбежал по сходне и по-хозяйски улёгся у грот-мачты. Наглый, уважаю! А самое главное, я взял с собой алеутов и кодьякцев. Сорок байдарок шли при корабле, разбитые на промысловые артели, и когда они расходились от борта, вода вокруг словно закипала.

С первого дня я завёл на переходах один и тот же порядок. Первым делом найти закрытую бухту, промерить вход, встать на якорь. Затем выпустить на охоту промысловиков, отправить на берег водоналивную партию и учёных, собрать у местных сведения и до темноты вернуть всех людей и все байдарки. Мезенцев получил право, не спрашивая меня снимать артели с воды по погоде.

К вечеру первого дня «Елисавета» встала на якорь, и алеуты ушли на промысел. Матросы катали бочки к ручью, Лангсдорф полез в береговую зелень и вернулся с охапкой каких-то корней, Тилезиус уселся на камне зарисовывать бухту. Ну а я взял Мезенцева, Ефимку с подарками и пошёл к селению.

Все прошло, как всегда. За иглы, табак и ножи здешний род охотно отдавал шкуры. А после торга я выложил на расстеленную шкуру пару золотых самородков, обломок кварца с жёлтыми искрами и кусок медного колчедана. Геологоразведка по-графски! Мезенцев по-тлинкитски спрашивал, не попадались ли им такие камни и где. Заодно он спрашивал и про двух русских, проданных сюда с севера.