Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 19

— Доля кажется тебе честной. Но это не так, и вот почему. Золото лежит в камне, и сколько его в там спрятано, никто не видит и не знает. Одну неделю мы намоем два золотника, другую неделю ничего. Ты придёшь и спросишь: где моё? Мы скажем: камень пошёл пустой. А ты нам не поверишь.

Кетль слушал, наклонив голову.

— Дальше. Золото мелкое, его можно спрятать в шов одежды, и никто ничего не докажет. Один твой человек скажет, что русские спрятали. А мой скажет, что твои украли. Мы с тобой начнём разбирать, кто прав, И сами не заметим, как поссоримся. Я войны только что нахлебался досыта и новой заводить из-за песка не намерен.

— Тогда что ты даёшь? — спросил Кетль через Мезенцева.

— Твёрдую плату. Она хуже доли в богатый год и лучше доли в пустой, и главное — её видно и её можно посчитать заранее.

Я изложил встречные условия, пока Мезенцев записывал.

Припасы род получает по срокам, независимо от промывки: условленное количество муки, крупы, железа и сукна на каждую луну, даже если за это время мы не намоем ни крупинки. Работникам платим отдельно и поимённо, как своим; опасная работа стоит вдвое. За охрану рудника род получает награду сверх обычной платы, за каждый новый выход жилы — ещё одну, потому что люди Кетля знают эту землю лучше нас. Когда снимем первый пуд золота, вручим роду заранее объявленные подарки, чтобы каждый понимал, за что они даны.

Кетль выслушал и возразил именно так, как я ожидал.

— Ты называешь мне мешки муки, потому что знаешь: золота будет много больше. Ты хочешь взять дорогое и отдать дешёвое.

— Золота будет много, —признал я. — Через пять лет. Или через семь. Прежде того мы будем рубить просеку, стлать гать, ставить колесо и жечь порох, и всё это время рудник будет только есть. Ты получишь муку и железо в первый же месяц, а первый пуд золота увидишь тогда, когда твои младшие вырастут. Хочешь — согласись на долю и жди. Или бери плату и корми род.

Старик с раздавленным ухом впервые вступил в разговор и говорил долго. Посоветовавшись с Тыгаком, Мезенцев перевёл короче: старик всю неделю считал крупинки и подтверждал, что за семь дней двенадцать человек намыли золота не больше, чем поместится в скорлупе.

Женщина в накидке спросила, будет ли мука зимой, когда рыба уйдёт.

— Зимой в первую очередь, — сказал я. — Зимой её и привезём.

После этого до темноты торговались о числах, и Кетль вырвал у меня больше, чем я рассчитывал.

Прежде чем называть окончательную плату, я жёстко оговорил границы наших прав.

— Определяем границы. Мы разрабатываем эту жилу и этот ручей, от уступа до колена, и больше ничего. Остальная земля твоя, и мы на неё не заходим. Найдём другое золото — садимся и договариваемся заново.

— А чужие? — спросил Кетль.

— Чужие артели не придут ни от нас, ни от вас, без согласия обеих сторон. Захочет прийти бостонец — гоним вместе.

— Хорошо.

— Дальше. Безопасность рабочих на тебе. Твои люди на этой земле хозяева, ты и отвечаешь, чтобы к нам никто не полез. Если на рудник нападут, выплаты останавливаются в тот же день и не идут, пока дело не разобрано.

На этом условии заспорили. Кетль не мог отвечать за чужие роды, поэтому после четверти часа препирательств сошлись на том, что продолжается половина выплат — лишь до тех пор, пока род ищет виновных и приводит их к нам.

— Дальше! Ваших селений и промысловых мест мы не занимаем и близко к ним не строим. Лес рубим только там, где ты покажешь, и нигде больше. Захотим взять новый участок под порубку — спросим.

Резанов подтвердил все пункты вслух от имени Компании и как посланник государя; Мезенцев занёс его подтверждение в запись.

К ночи сговорились. Сверх двух бат, отданных роду с самого начала, мы назначили малый бочонок рома раз в две луны, и, торгуясь за этот бочонок, я потратил примерно столько же душевных сил, сколько за весь остальной спор, потому что ром в колонии мой и его к зиме останется на донышке. Пороху — оговорённое число фунтов в год, и ни фунтом больше. Три ружья. Железный инструмент по списку, с починкой у нашего кузнеца. Плату каждому работнику от рода. Награду за новую жилу.

Оружие и порох я нарочно выдавал по частям: одно ружьё сейчас, второе весной, третье после запуска толчеи; порох — тем же порядком. Кетль одобрил такую предусмотрительность: сам он поступил бы так же.

Себе он выторговал двух наблюдателей. Один встаёт у весов и присутствует при каждом взвешивании намытого. Второй ходит по границам, смотрит порубку и любую нашу яму за пределами участка, и его слово — повод остановить работу до разбора. Кормим обоих мы.

— Согласен, — сказал я.

Ударили по рукам. Мезенцев прочёл запись от начала до конца и сам перевёл её, а Тыгак помог передать непонятное «оговорённое число фунтов» как «столько пороху, сколько войдёт в этот бочонок».

Резанов вышел из дома последним и, оказавшись на воздухе, сразу посмотрел на скалу.

— Права закреплены, — сказал он. — Государю доложу, что земля получена договором, при свидетелях, с обязательствами обеих сторон. Знаете, граф, за что я вам отдельно благодарен? Мне не придётся писать в Петербург слово «отнято».

Толчею решили пока не строить, хотя Резанов требовал начать немедленно.

До снега предстояло подготовить будущую работу: отметить дорогу вешками и рассчитать гать, заранее свалить и ошкурить лес, чтобы он подсох за зиму, поставить избу на восемь человек и склад с одной дверью. Место для порохового погреба выбрали в стороне, за поворотом, чтобы возможный взрыв не задел людей. К весне требовалось накопить около трёхсот пудов руды и промерить ручей при нынешней воде, в ливень, летом и зимой. Колесо ставят один раз, так что нужно верно выбрать место и всё рассчитать

На месте я оставил девятерых русских: пятерых промышленных, среди которых было два плотника, троих матросов и Мезенцева. Фрол должен был до первого снега вести журнал, взвешивать пробы и учить счёту того, кто сменит его зимой. Людей Кетля брали дополнительно, за плату и на общий котёл. Четверым нашим выдали ружья, дважды повторив наказ: караулить от зверя и чужих людей, не ставить постов и частокола, в дела рода не вмешиваться.

Уралова отправили на Ситку лечиться. За неделю он основательно разбередил ногу, и лекарь с «Елисаветы» предупредил, что с таким усердием Семён к весне навсегда останется хромым.

— Зиму просидишь у печки и будешь чертить, — сказал я ему. — Вал, кулаки, песты, жёлоба. К весне вернёшься сюда управлять всей механической частью, и жалованье тебе положим управляющее.

Такая возможность обрадовала Семёна куда больше найденного золота.

— Так я, Ваше сиятельство, и Горнера бы попросил. Он же станок держит, ему песты изготовить — тьфу.

— Попросишь.

Погрузились к вечеру. Все девять мешков с пробами, подписанные и зашитые, снесли в кормовой закут; туда же отправились записи Мезенцева, начисто снятый на хорошей бересте чертёж дороги и толчеи и договор, подписанный Резановым. Кварц с золотинками уложили отдельно, в ящик для Петербурга и показов. Стакан камергер вёз сам.

Он не выпускал его из рук: обвязал горловину промасленной тряпицей и бечёвкой, потребовал ящичек, переложил стакан стружкой, а потом всю дорогу проверял, на месте ли груз. Треть стакана тёмного песка, в котором было около двух золотников золота, ехала на «Елисавете» с бережением, какого не удостаивалась иная корона.

Перед самой посадкой я собрал своих на берегу и сказал коротко.

— Про то, что здесь нашли, на Ситке не болтать. Ни в кабаке, ни жёнам, ни бостонцам, ни, упаси боже, англичанам. Спросят — говорим, что искали медь. Кто проговорится, того я найду, и он пожалеет, что попался. Через год об этом будет знать весь Кантон, а через два сюда придут чужие шхуны с людьми и пушками, и вот тогда мы с вами повоюем по-настоящему.

Мезенцев на всякий случай записал и это.

Обратно шли двое суток при попутном ветре. После дурной недели море вело себя вежливо. На палубе я впервые за долгое время никуда не спешил. Война закончилась без нового пожара; англичане присягнули и теперь садились на вёсла за жалованье, Ларионов сидел смирно. Право на жилу закрепили договором, при свидетелях и с наблюдателями от хозяев земли. Поход в Калифорнию мы не задержали.