Кабальеро (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 18

— Тысячи тонн? — Резанов побледнел.

— И это ещё расчёт хороший, — добавил я. — Мы считали, будто золото до крупинки попадёт в лоток. На деле часть останется в плохо раздробленном камне и уйдёт в отвал, самое мелкое унесёт вода — его и на фабриках теряют. Дальше попадётся руда беднее пробы, потому что жила ровной не бывает. Зимой встанет вода, летом сломается вал, люди будут болеть. Добавьте к расчёту ещё половину и получите настоящее число.

— Полторы тысячи тонн на пуд, — выговорил Николай Петрович.

— Около того. Зато пудов этих там не много!

Он долго смотрел на костёр, постепенно успокаиваясь. Восторг прошёл; теперь Резанова занимала стоимость работ.

— Хорошо, — сказал он. — Что нужно, чтобы это работало?

Уралов придвинулся к очищенному месту у костра, потребовал прутик и принялся чертить на земле, а я подсказывал недостающие слова: рисунком Семён объяснял устройство лучше, чем речью.

— Перво-наперво добыча. Выход жилы расчистим доверху, землю и мох снимем, чтобы порода была голая. Дальше бурим шпуры вручную: один держит бур, двое бьют. Работа злая, за день человек четверти аршина не пройдёт. В шпур кладём малый заряд, взрываем и берём отбитое.

— Порох, — сказал я.

— Порох, Ваше сиятельство. Без него мы эту скалу до второго пришествия киркой ковырять будем.

— Пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию. Значит, зимой ищем того, кто его делать умеет, и заводим своё зелейное дело. Иначе рудник встанет, не начавшись.

Резанов записал это себе на манжету.

— Отбитое разбираем сразу, — продолжал Уралов. — Кварц с жилой в одну кучу, пустую породу в другую. Пустую возить незачем, её и там бросить можно, а вот богатую отдельно, и с приметой, откуда взята.

Затем он провёл прутиком от скалы вниз по течению.

— Теперь доставка. Отсюда до места, где можно поставить колесо, двести сажен, и половина пути лежит по болотине. Значит, рубим просеку, по мокрому настилаем брёвна в накат, через ручей ставим самый простой мостик на ряжах. Возить будем волокушами, зимой — санями: по снегу лошадь тянет втрое больше, чем десять человек по осенней грязи.

— Лошадей нет, — заметил Мезенцев.

— Собаки есть, — сказал я. — Пять упряжек. И людей наймём.

— Теперь дробление. — Уралов ткнул прутиком в место у ручья, где падение было самым подходящим. — Здесь поставим колесо. Вал от него пойдёт с кулаками, кулаки станут поднимать песты — шесть штук, окованных, каждый пуда по три. Кулак прошёл, пест упал, и так весь день, пока рабочие подсыпают руду.

— Оглохнем, — сказал Ефимка.

— Оглохнешь, — согласился Семён. — Зато не устанешь. Толчёное водой понесёт в жёлоба с поперечными планками и ямками за ними. Тяжёлое золото осядет у первых планок, порода уйдёт дальше. Как наполнится, планки снимаем, ямки выгребаем и начисто промываем в лотках.

— А то, что мимо ушло? — спросил Резанов.

— То хвосты. Их сразу выбрасывать нельзя, ваше превосходительство, в них ещё золото сидит, и на хороших фабриках их вторично моют. И отстойники надо копать, три штуки, один за другим, иначе мелкое золото у нас прямиком в море утечёт, и не увидим мы его никогда.

Он бросил прутик и вытер ладони о колени.

Резанов рассматривал чертёж на земле так же внимательно, как недавно карту Калифорнии.

— Хорошо. Что добавите вы, граф?

По прежней жизни я знал, как на предприятии устраивают хранение и учёт, поэтому продолжил:

— Первое: склад под замком, причём замок один и ключ у одного человека. Второе: пороховой погреб — отдельно от жилья, углублённый в землю, с отводом воды; рядом не курить и огня не разводить. Третье: одна весовая на весь рудник. Всё намытое взвешиваем там и нигде больше. Четвёртое: журнал, куда каждый день записываем, сколько породы перебито и золота намыто, кто мыл и кто взвешивал. Мезенцев, это на тебе.

— Сделаю, Ваше сиятельство.

— И пятое. При каждом взвешивании стоит человек Кетля и видит своими глазами то же, что видим мы.

Резанов поднял бровь.

— Это ещё зачем? Мы им и так заплатим.

— Затем, что иначе через полгода они решат, будто мы прячем половину. Проверить нас им будет нечем. — Я кивнул на старика с раздавленным ухом, который сидел в трёх шагах и следил за разговором, хотя по-русски не понимал ни слова. — Вон он всю неделю считает наши крупинки. Пусть считает и дальше, только уже по договору и рядом с весами.

Оставалось решить, где взять людей.

— Промышленных дадим, сколько сможем, — сказал Резанов. — Прочих наберём из местных. Полагаю, за муку и железо род Кетля пришлёт нам людей охотно.

— Пришлёт, если платить. Николай Петрович, я вам сразу скажу, как этого не будет. Ларионовских порядков здесь не заведём.

Камергер поморщился: он присутствовал при разборе дела Ларионова, когда запрет держать людей на бесплатной работе объявили перед свидетелями.

— Никого не берём силой, ни одного человека, — сказал я. — Местным платим за работу отдельно от того, что причитается роду. Кормим русских и тлинкитов из одного котла, и не жидким варевом, а тем же, что едят наши. За опасную работу платим выше: кто бурит шпуры и кто носит порох, тот получает вдвое. К пороху вообще допускаем только обученных, поимённо, и список этот держим у себя.

— Это будет дорого, — сказал Резанов.

— Новая война будет дороже. Мы её только что закончили, и стоила она нам восьмерых убитых и полсотни промышленных, выдернутых из сезона. Один сожжённый рудник съест столько же, и золото на пепелище никто мыть не станет.

Возражать Резанов не стал. Уралов промолчал, но вечером объявил, что на первый год поставит в толчею восемь человек, а весной сам станет учить бурению — русских и тлинкитов вместе.

Оставалась последним и самая сложная часть — разговор о земле. Скала-то принадлежала не нам. На другой день Кетль позвал нас к себе для официального разговора.

В доме сидели четверо старейшин и молодая женщина в кожаной накидке с медными подвесками; её посадили выше двоих стариков. Родство у здешних идёт по матери, и по тому, как старейшины ждали её слова, было ясно, кто здесь решает.

Тыгак сел слева, Мезенцев — справа, с берестой и углём. О порядке мы договорились заранее: Фрол переводит речь и записывает, Тыгак помогает с именами и местными словами. Если смысл не сходится, переспрашивают, пока не добьются ясности. При таком порядке разговор шёл долго, зато после него никто не мог сослаться на неправильный перевод.

Кетль начал издалека: напомнил о войне, о батах, о проводниках и собаках, которых дал его род, и о том, что русские вернулись с его земли живыми. Я подтвердил каждое слово.

Потом он перешёл к делу. Земля под скалой принадлежит роду. Русские неделю били на ней камень, жгли костры и мыли песок. Русские нашли то, ради чего приехали, и уезжать не собираются. Стало быть, надо говорить о цене.

— Говорим, — снова согласился я.

Заломили Кетлевыродичиизрядно. Первым условием назвали долю всего намытого золота. Затем потребовал ружья, порох, ром и железный инструмент — топоры, тёсла, пилы; каждому их человеку полагалась отдельная плата за работу. Последним шло право остановить разработку, если русские нарушат уговор.

Мезенцев переспросил про долю дважды и записал.

— Помилуйте, — сказал Резанов по-русски, глядя мимо тлинкитов. — Они этого золота не добывали, не знали про него, и знать не могли, и в руках не держали до вчерашнего дня. Мы находим, мы работаем, мы кормим, мы везём — а доля им?

— Николай Петрович, хотят они много, но требования законные, — ответил я так же по-русски. — Мы у них на дворе. Рудник — не корабль, его в море не уведёшь. Если хозяин земли считает себя обманутым, нам придётся держать там караул круглый год, и всё намытое уйдёт на этот караул.

— Хотите дать им всё, что попросили?

— Долю не дам.

Я повернулся к Кетлю и заговорил, делая после каждой фразы паузу, чтобы Мезенцев успевал переводить, а Тыгак — уточнять местные понятия.