Большой игрок 5 (СИ) - Моури Эрли - Страница 12

Теперь пришла пора рисовать его. Как там сказала художница: кошкин язычок? Отлично! Сейчас от там лизнет! Тонкие волоски кисти медленно поползли по краю розовых губок. След кисти оказался неровный, иногда проникающий глубже, чтобы собрать больше влаги. Пани Ольховская затрепетала.

— Рембрандт! — прошептала она, облизывая другие губы, те, что пока были сухими и ловили воздух.

— Я рисую, я тебя рисую… — вспомнились слова из какой-то песни.

Я помог себе пальцами, раскрывая ее лоно, охаживая кончиком кисточки вход в него. Баронесса сладостно застонала, задергала ножками, а когда я начал рисовать ее небольшой, мокренький клитор, Аня едва не заорала.

— Аппельсин, сладкий! Хочу твоего языка! — баронесса схватила меня за плечо. Схватила больно, вонзая ноготки — это она делала не первый раз, уж не зря ее называли Кошкой.

Пришлось ее милости угодить. Кисть выпала из моих рук, пальцы сдернули трусы, высвобождая мое отвердевшее нетерпение. И отчего я не стянул их с себя раньше? Став на четвереньки, я дотянулся ртом до ее лона. Кончиком языка коснулся ее клитора и подразнил его. Ольховская прижала мою голову к себя, сдавила ее бедрами и затряслась в оргазме.

— Люблю тебя, Аппельсин! Очень люблю! — запричитала она.

Я навалился на нее. Вошел сразу глубоко, потому как не мог больше терпеть. Ощутил членом, как дергается от сладости ее лоно, принимая меня, сжимая со всей страстью и жаждая моих соков. Мы слились в поцелуе, в то время, как я весь, сгорая от нетерпения, снова и снова вонзал в нее своего бойца. Она снова закричала, забилась подо мной.

Прошло, наверное, с полчаса, когда от слишком пламенного творчества мы выбились из сил. Простыня сжалась гармошкой, покрывало, подушки — слетели на пол. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Прохладные дуновения ночи покачивали штору и ласкали наши голые тела. Гладя волосы Ольховской, я окончательно утвердился, что возьму ее на юбилей Весера. Да, соблазн сблизиться с Ириэль огромен, но я не могу так поступить с Анной! Оставить ее здесь, в то время как она мечтает хоть ненадолго оказаться во владениях хетайлы, было бы свинством с моей стороны. Друзья так не поступают. Не важно, как сложатся мои отношения с хетайлой, но Ольховская должна быть со мной.

— Ап… пельсин… — произнесла мне в щеку Ольховская, — то, что я сказала, ты не принимай всерьез.

— А что ты сказала? — не понял я ее.

— Просто мне было очень хорошо и вырвалось… — пояснила баронесса при этом лично для меня ничего не поясняя.

— Ань, что ты сказала? — я повернулся к ней. — Признавайся!

— Ничего. Раз не помнишь, то это неважно. Давай спать. Уже, наверное, три или больше, — она попыталась отвернуться.

— Ты сказала… — я тут же вспомнил: — Сказала, что любишь меня. И добавила очень! Да, я это помню.

— Рублев, это просто вырвалось на эмоциях. Пожалуйста, не надо цепляться за эти слова! — она все еще пыталась отвернуться. — Они ничего не значат.

— Ань! Ну-ка посмотри на меня! Что плохого в этих словах? Я говорил тебе их несколько раз. И мне очень приятно, что ты произнесла их тоже. На эмоциях или еще как-то — это неважно. Важно то, что они в тебе живут и вырываются наружу, — я прижал ее к постели и поцеловал в губы.

— Пусти, мне надо в ванную, — она попыталась вырваться.

— Сейчас пойдем вместе. Я только хочу понять, почему ты так себя ведешь, — второй поцелуй не вышел — она вырвалась.

— Я уже это объясняла. Мне этого «люблю» хватает в театре. От Тихомирова, Кулябина, Хорошевского. А с тобой мы просто дрыгаемся. Все, пусти меня, — она слезла с кровати, наклонилась в поисках своего халата. — И давай так: я не буду заглядывать в твою душу, а ты не лезь в мою! Я это очень не люблю.

— Ань… Неужели все так плохо? Я тебе безразличен? И вообще, что на тебя сейчас нашло? — я тоже вскочил с кровати.

— Курва мачь! — неожиданно резко выругалась она. — Ты опять за свое! Нет, не безразличен! Совсем не безразличен! Но тебя это не касается! И вообще, меня злит, что ты со всеми дрыгаешься! Застрелить тебя хочется! С этой девочкой-кровопийцей целуешься при мне. Я молчу! Я терплю!

— Ань, Лариса!.. — я хотел возразить, но Ольховская оборвала меня на полуслове.

— Я не дура и все понимаю! Понимаю, что ей просто хочется меня позлить, но ты… Ты же не хочешь. Или тоже хочешь? Ты негодяй, Аппельсин! — на ее глаза навернулись слезы, она поджала губы и процедила. — Прости… Это тоже вырвалось. И вообще, с кем ты там — не мое дело. Целуйся с ней — чего мне быть против. Мы просто друзья, и так вышло, что спим вместе. Ты мне очень нравишься, если для тебя это так важно. Вот дружим и все, ты главное в душу ко мне не лезь! Она только моя и не принадлежит никому!

— Ань! — я хотел остановит ее, но она оттолкнула и пошла в ванную.

Как же тяжело с ней! Не всегда. Но в те моменты, когда вопрос начинает затрагивать наши отношения, у Ольховской словно что-то переворачивается в голове. Может, этого вопроса не надо касаться? Любит — не любит — нахрен все эти ромашки. Как она сказала: «Мы просто друзья, и так вышло, что еще и трахаемся»? Ну и ладно. Я поправил простыню, поднял с пола подушки. В сторону все разговоры — Рембрандт хочет спать.

Уснул я нескоро. Дождался Ольховскую. Она легла на краешек постели, явно не настроенная на продолжение разговор и какие-либо беседы вообще. Как же глупо все вышло! И на пустом месте! Нам было так хорошо вдвоем, мы вознеслись на вершину блаженства и обожания друг друга, и вот со всей этой божественной высоты рухнули в самый низ, когда осталось лишь одно желание: отвернуться от друг друга и думать о чем-то своем. Может, для Ольховской такое нормально, но я не привык к таким эмоциональным перепадам. Вот Настя она точно не такая, как Ольховская. Я бы сказал, что они полностью противоположны друг другу. Самгина для меня вся насквозь понятная, она предсказуемая, и в ее голове живет вполне нормальная логика. Порой кажется, что Настя еще более логична, чем я.

Мне снова вспомнились ее слова. Как она там сказала насчет Ольховской? Что-то вроде: «Ты с ней не останешься. Сам того не захочешь. У твоей Анны с головой не все в порядке».

Ну это вопрос спорный. Ольховская точно не дура, просто у нее ум иной, он не рациональный, в нем перепады, волны, шторм. Аня бывает спокойной, но часто в ней преобладают эмоции, какие-то непонятные мне, потаенные чувства, с ними метания то в одну сторону, то в другую. Без сомнений, в основе ее метаний есть серьезные причины, и баронесса не желает их открывать. Ее слова, мол, не лезь ко мне в душу — она только моя и не принадлежит никому — они сразу о многом говорят.

Еще, помнится, Настя давила на то, будто Аня — полячка, с очень непонятным прошлым, в котором может быть такое, что я ужаснусь. Ужаснусь — это вряд ли, потому как у меня самого такое прошлое, что может свести с ума любого. А вот то, что меня очень напрягают ее отношения с Тихомировым и этим, плешивым Лазарем с художественной галереи, с которым она слишком любезна. А я, с того момента, как переселился в тело Рублева стал слишком чувствительным к таким вопросам и не в меру ревнив. Ведь не был таким раньше! Я оставался спокоен как удав, даже когда Ольга пошла на вечеринку со своим бывшим парнем. Это все чертово наследие суицидника Рублева!

Мне захотелось сейчас видеть тетю Полю. Только с ней мне было легко и во всех отношениях приятно. Но увы, боги устроили так, что мы может быть только тайными любовниками. Быть может, сейчас я предпочел бы, чтобы рядом со мной в эту ночь лежала не Ольховская, а Поля или даже Настя Самгина. С Настей точно бы не случилось этой бури в стакане. А ведь как все хорошо с Ольховской сегодня начиналось! Все чудесно шло весь вечер и особенно ночь! Чего на нее нашло? Отчего так испортилось настроение?

С этими мыслями я уснул. А утро мне преподнесло еще один неприятный разговор с Ольховской. Причем настолько неожиданный, ломающий мои планы, что я пролил себе на брюки горячий кофе.