Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 36

Вернулся он минут через десять. Его внешний вид меня слегка озадачил.

Лягушатник надел приличное пальто, шарф, а вместо своей обычной мятой кепки водрузил на голову шляпу. Видимо, попросил Шаховскую выделить солидный прикид. Надо признать, выглядел Гастон действительно вполне сносно.

— Это что за метаморфозы, друг мой? — поинтересовался я с усмешкой.

— Ты сказал, сначала по делам, — пожал плечами француз. — Дела бывают разные. Не хочу позорить князя.

Я удовлетворённо кивнул и полез в пролётку.

Вексель Ковальского был выписан с платежом на четвёртый день, в конторе Харбинского общества взаимного кредита.

Заведение это располагалось на Китайской, в двух кварталах от «Виктории», и по здешним меркам считалось солидным. Общество собирали лет десять назад сами же харбинские купцы, чтобы не бегать с каждой бумажкой в Русско-Азиатский банк и не платить банковский процент. Скидываются в общий котёл, друг друга знают в лицо, друг за друга ручаются. Свои для своих.

Мне эта контора понравилась сразу.

Разместилось Общество в двухэтажном каменном доме, каких на Китайской немало. Внизу вывеска чёрного стекла с золотыми буквами, наверху жилые квартиры. Ничего кричащего. Люди, у которых водятся реальные деньги, пыль в глаза не любят пускать.

У дверей дежурил швейцар в потёртой ливрее, внутри имелся дубовый барьер во всю комнату. За этим барьером сидели четверо конторщиков под зелёными лампами. Ещё имелось решётчатое окно, за которым обустроился кассир.

Помимо барьера с конторщиками и кассирского окошка нашлась и зона ожидания. Три кресла, круглый столик, на столике веером разложены свежие газеты. «Заря», «Русский голос», ещё пара штук на китайском. Рядом — фикус в кадке, обмётанный пылью, и напольные часы, которые отстукивали секунды на всё помещение.

Публика тоже имелась. Двое господ в креслах. Один читал, второй дремал. Судя по всему, ждали давно и никуда не спешили.

Я подошёл к барьеру, положил вексель.

Конторщик, немолодой усатый мужчина в нарукавниках, с прищуром человека, который двадцать лет читает чужие подписи, взял бумагу двумя пальцами, посмотрел на свет.

— Юзеф Богданович, — констатировал он. — Срок нынешний. Извольте обождать.

Достал из-под барьера тяжёлую книгу, раскрыл, повёл пальцем по странице. Сверил подпись с образцом, потом ещё раз глянул на вексель. Потом на меня.

— Павел Александрович Арсеньев… — Конторщик снял очки. — Простите великодушно, а вы не тот ли князь, к которому наш Викентий Павлович на прошлой неделе ездил да на приём не попал? Мы, видите ли, искали встречи с вами по теме крайне интересного для обеих сторон предложения.

Я напрягся, попытался вспомнить, было ли такое. Селиванов говорил, что приезжали в общей сложности человек десять и все просили аудиенции. Чёрт его знает, был ли среди них этот Викентий Павлович. Однако вслух свои сомнения выказывать не стал. Просто сделал вид, будто всё так и есть.

— Не попал, — согласился я. — Управляющий у меня строгий. Бережёт время и здоровье любимого князя. Знаете что… пусть ваш Викентий Павлович заново приедет. Мы сейчас с вами решим, в какой день и в какое время, я по возвращении велю Петру сделать запись. Нынче все гости только по записи.

Конторщик заметно повеселел и снова нырнул в свою амбарную книгу.

Пока он копался в своих бумагах, ко мне подошёл мальчишка-рассыльный в жилетке не по размеру и вежливо поинтересовался, не желает ли его сиятельство чаю. Я не желал. Гастон, стоявший чуть позади, заявил, что не помешало бы. Вообще предлагали не ему, но мальчишка не осмелился возразить. К тому же все поняли, что француз со мной, чёрт его знает, кто он такой. Лучше уважить, чем пожалеть кипятку.

Через минуту французу принесли стакан в мельхиоровом подстаканнике, и он с этим стаканом отправился гулять по конторе.

Танкист неторопливо обошёл помещение по кругу. Постоял у окна, посмотрел на улицу. Изучил объявление под стеклом. Подошёл к напольным часам, наклонился, несколько секунд разглядывал механизм. Потом переместился к столику с газетами, взял верхнюю, повертел, положил обратно.

Оба господина проводили его настороженными взглядами. Мне даже показалось, что тот, который дремал, проснулся именно из-за Гастона.

Наконец конторщик закончил приготовления, обмакнул перо, что-то вписал в книгу. Затем перевернул вексель, вывел на обороте «уплачено» с числом, промокнул и аккуратно надорвал угол.

— В кассу, ваше сиятельство. Второе окно.

Кассир отсчитал сто десять монет серебром. Даяны шли столбиками по десять штук, каждый столбик он обворачивал полоской бумаги и укладывал в мешочек. Один даян взял отдельно, звякнул о мраморную плитку, послушал и остался доволен.

Правильно. Фальшивого серебра в Харбине хватает.

Мешочек вышел увесистый, фунтов на семь. Я сунул его во внутренний карман шубы, и шуба тут же перекосилась на левую сторону.

Вот оно. То самое, что завтра ляжет горкой на дощатый стол в бараке перед семёновцами. А сверху ещё присыплю наличными. Думаю, иенами. От продажи золотых слитков ещё достаточно осталось.

Гастон, к тому времени допивший чай и вернувший стакан мальчишке, посмотрел на моё перекошенное одеяние, поморщился.

— Князь, такое чувство, будто тебя паралич разбил и ты теперь весь какой-то кривой. Давай я к себе спрячу.

В общем-то, предложение было дельное, поэтому я без пререканий отдал мешочек с серебром лягушатнику. В конце концов, раньше то же самое для меня делал Тимофей. Пока вахмистр окончательно не выздоровел, можно и француза использовать как кошелёк на ножках.

Из конторы я вышел вполне довольный результатом. Плюс ещё в перспективе этот Викентий. Думаю, предложение он привезёт денежное и действительно выгодное.

Только уселись в пролётку, Гастон вдруг выдал:

— Хорошее место… Часы там английские, восемьсот девяностых годов. Ход тяжёлый, но идут ровно. И решётка на кассе слабая. Прутья тонкие, крепление в дереве. Ломается за минуту.

Я покосился на француза.

— Гастон… Надеюсь, это замечание было сделано чисто для поддержания беседы?

— Конечно, князь, — усмехнулся он. — Я же не безумец, чтобы всерьёз обдумывать ограбление общества взаимного кредита. — Потом помолчал и добавил со смешком: — Но если настанут плохие времена, мы знаем теперь, где взять денег.

На обратном пути заглянул к Ковальскому. Просто из вежливости, дело-то закрыто. К тому же «Виктория» всё равно находилась неподалёку.

Гастона взял с собой, оставлять его в пролётке было бы свинством. Тем более что серебро лежало у него в кармане, а я предпочитаю держать такие вещи в поле зрения.

Поляк был на месте, в ресторанном зале. О чём-то беседовал с персоналом за стойкой. Увидел меня и сразу пошёл навстречу.

— Получили деньги, Павел Александрович?

— Получили. Благодарю за точность, Юзеф Богданович.

— Точность — это не любезность, а порядок, — пожал плечами Ковальский. — Про четверг помните?

— Помню. К семи.

— К семи. — Он посмотрел на меня внимательно. — Люди будут любопытные, князь. Вопросы станут задавать. Про производство, про объёмы, про то, кто вам медь возит. Отвечайте, сколько сочтёте нужным, но не отмалчивайтесь. Молчание у нас ошибочно могут принять либо за слабость, либо за нечистоплотность.

— Учту.

Я протянул руку на прощание, и вот тут поляк на секунду задержал взгляд.

На моих пальцах.

Костяшки разбиты, под ногтями чёрное, на сгибах трещины. Вчера я честно два часа перед сном сначала таскал дрова, потом драил полы в столовой и кухне, чем довёл Арину до истерики. Она бегала за мной, пыталась отнять тряпку с ведром и голосила, что помрёт прямо сейчас, если его сиятельство не прекратит заниматься таким непотребством.

Ковальский ничего не сказал. Ни бровью не повёл, ни звука не издал. Просто мазнул взглядом, отпустил мою руку и открыл передо мной дверь.

Глава 17

Ерёма тронул, пролётка выкатилась с Китайской улицы и двинулась в сторону Пристани. Я подождал, пока свернём с людной улицы, потом наклонился к вознице.