Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 23

Он помолчал, погладил ладонью своё же колено.

— Только имейте в виду одну вещь, которая вам понравится. Ко мне никто не приехал. Ни один военный, ни один писарь, ни одна китайская душа. И вот это уже интересно, потому что они и не собирались. А если они не собирались, значит, у вас вчера случилось нечто такое, после чего у них резко пропало желание. Но вы же мне не расскажете, что именно.

— Не расскажу.

— И правильно, — согласился Блаун. — Я, между прочим, и не спрашиваю. Просто отмечаю для себя, что за минувшие сутки стоимость знакомства с князем Арсеньевым в этом городе выросла примерно вчетверо. Как ваш компаньон, я этому радуюсь. Как старый еврей — начинаю думать, кому за такой рост придётся платить.

Внезапно портьера отодвинулась в сторону. На пороге кабинета появилась Рахиль. Строгое тёмное платье, волосы уложены безупречно, красивая, как всегда.

— Павел Александрович, как здоровье господина вахмистра? — спросила она с ходу.

Соломон Маркович тихо крякнул и поморщился. От упоминания Тимофея у него, видимо, началась изжога.

— Поправляется, Рахиль Соломоновна, — ответил я. — Уже встаёт, ходит по двору. Сергей Петрович запрещает, а он не слушает.

— Значит, дело идёт на лад. — Девушка чуть склонила голову. — Передайте ему, что упрямство — не то же самое, что здоровье. И что я справлялась.

— Передам обязательно.

— Благодарю.

Кивнула нам обоим и вышла.

Умная девочка. Решила не унижать себя намёками. Спросила при отце, открыто. Мол, вот так, папа. Дальше сам думай.

В кабинете стало тихо.

Блаун сидел, уставившись в одну точку. Однако пауза была недолгой.

— Вы помните наш разговор в пролётке, князь? — спросил он ровным голосом. — Я тогда сказал, что вернусь к волнующей меня теме.

— Помню, — осторожно подтвердил я.

— Так вот, не вернусь. — Соломон посмотрел мне в глаза. — Не сегодня и, наверное, вообще никогда. Вы удивлены? А вы не удивляйтесь. Я, знаете, за свою жизнь научился отличать положение, которое можно исправить, от положения, которое уже случилось. Первое надо править немедленно и жёстко. Второе надо изучать. Долго, спокойно и с открытыми глазами.

— И что вы изучаете? — ещё более осторожно поинтересовался я.

Так-то еврей только что дал понять, что в симпатии Рахиль к Тимохе он больше ни капли не сомневается.

— Человека, Павел Александрович. — Он развёл руками. — Просто человека. Мне о нём известно, что он казак, вахмистр, что он вам предан до последней капли крови. Это, поверьте, немало. Гораздо больше, чем я знаю о половине женихов, которые ходили ко мне в дом за последние три года. Всё остальное выясню сам, без вашей помощи, и вы, князь, даже не заметите, как это произойдёт. Ладно.

Блаун в одно мгновение изменился, лицо его сделалось мягче, жёсткость в уголках губ пропала. Значит, разговор на неудобную тему закончен. Он сказал ровно то, что хотел сказать.

— Вы же не только извиняться приехали, князь, я вас знаю. Что беспокоит на самом деле?

— Медь, Соломон Маркович.

Ростовщик поднял одну бровь.

— Медь. Опять медь. Побойтесь Бога, князь. У меня от вашей меди до сих пор изжога и лёгкое подёргивание века. Сколько?

— На две колонны. Всё то же самое нужно. Трубы, змеевики, тарелки, обечайки, плюс листовая на кожухи. Считайте сами, у вас выйдет точнее.

В кабинете снова стало тихо. Соломон Маркович смотрел на меня секунд десять, не мигая.

— То есть скоро у вас будет три колонны, — проговорил он наконец. — Вы понимаете, что это уже не производство, а целый завод.

— Понимаю. Поэтому мне нужна чистая медь. С квитанциями и всеми штампами.

— Чистая, — повторил Блаун очень мягко. — Какое хорошее слово, князь. Раньше вы, помнится, брали то, что плохо лежит, хотя оно, хочу заметить, лежало очень хорошо. А бумаги мы к этому потом… подбирали. И, между прочим, подобрали так, что комар носу не подточит.

Соломон задумался, что-то подсчитывая в голове.

— Хорошо, — сказал он. — Каналов три. Первый — Дальний. Медь оттуда чистая, отменного качества, только весь порт японский, и все бумаги проходят через японские руки. Вам, я подозреваю, это сейчас совершенно ни к чему. Второй — разбор старых заводов и брошенных концессий. Дёшево, много, берите хоть завтра. Но происхождение у этого металла такое, что лучше не спрашивать даже шёпотом. — Блаун поднял палец. — И третий, ваш. В Харбине сидят конторы англичан и американцев, которые возят металл через Владивосток. Дорого, князь. Процентов на тридцать дороже второго. Зато вы получите коносамент, таможенную очистку и накладную на английском бланке. К такой бумаге не придерётся ни один китаец, ни один японец и ни один покупатель. Никогда.

Последнее слово он произнёс с явным нажимом.

— Берём третий. И вот что, Соломон Маркович. Цена меня интересует во вторую очередь. В первую — скорость. Медь должна лежать на лесопилке через две недели.

— Ой. Ой-ой-ой. — Ростовщик покачал головой. — Две недели. Князь, вы хоть представляете, что творится с металлом в этом городе?

— Поэтому и прошу вас.

Старый лис довольно крякнул. Лесть он любит даже когда прекрасно понимает, что это лесть.

— Хорошо. Завтра поеду в управление и буду торговаться, пока они не заплачут. И вот ещё что. Раз у вас запланировано три колонны, значит, товара будет втрое больше. А втрое больше товара — это не подводы, это вагоны. Вам понадобится договор с дорогой на регулярную подачу.

— Знаю. Этим займусь сам.

— Займитесь, — согласился Блаун. — Займитесь непременно, князь. Хорошее дело — договор с дорогой. Особенно если он потом переходит вместе с предприятием к следующему владельцу.

Ах ты ж старый чёрт. Он выкупил то, о чём я не говорил вслух. Соломон понял, что я собираюсь продать производство.

Глава 11

Следующие два дня прошли на удивление спокойно. Настолько спокойно, что я даже начал привыкать. Никаких китайцев с бумагами, никаких японских сюрпризов, никаких ночных гостей за забором. Обычная хозяйственная суета. Но суеты этой было много.

Первым делом решил вопрос с золотом.

На планёрке, когда Селиванов осторожно поинтересовался насчёт «тех ящиков», я просто отмахнулся — пусть, мол, стоят, подумаю. И правильно сделал, потому что в конторе сидели Бессонов, который о золоте не знает, и Михаил, который знает, где оно было раньше, но которому не обязательно знать, где оно будет сейчас.

А думать там, честно говоря, было особо не над чем.

Обратно в топливную яму нести — увольте. Меня это хранилище с самого начала не устраивало. Кочегары там сутки напролёт машут лопатами, и хотя Тимоха в своё время провёл с ними воспитательную беседу насчёт оторванных по плечи рук, полагаться на страх бесконечно нельзя. Человек привыкает ко всему, в том числе и к угрозам.

В сейф не влезет и десятой части. Да и сейф в конторе — первое, что вскроют, если однажды всё-таки дойдёт до серьёзного обыска.

В тоннеле ящики лежали просто на земле, под брезентом. Кто попадёт в левый рукав — тот и найдёт. Причём попасть туда можно с двух сторон, потому что рукав выходит в овраг за лесопосадкой. Да, дверь мы спрятали хорошо и такое маловероятно, но чем чёрт не шутит.

Значит, надо прятать не просто надёжно, а так, чтобы ни одна собака не нашла. Поэтому первым делом, когда вернулся от Соломона, вызвал Селиванова и Осеева в контору. На обратной дороге у меня созрело решение данного вопроса.

— Ящики остаются в тоннеле. Но не так, как сейчас, — сообщил я управляющему и Алексею.

— А как? — деловито уточнил инженер.

— Отмеришь от развилки пятьдесят шагов. Там свод низкий, стена глиняная. Выберешь место под нишу, выберешь глину, обошьёшь изнутри лиственницей, поставишь ящики. Потом закладываешь кирпичом заподлицо и мажешь той же глиной, что вокруг. Сверху ставишь крепь. И крепь должна выглядеть так, будто её вкопали одновременно с тоннелем.

Осеев подумал, что-то прикинул, затем озвучил свои мысли: