Маньчжурский гамбит 6 (СИ) - Барчук Павел - Страница 22

Ничего не изменилось. Дубовый стол, три стула, графин с водой.

Ковальский дождался, пока я устроюсь, вышел на минуту, вернулся с мешочком и сложенным вдвое листом. Положил передо мной.

Сначала дела. Разговоры потом. Правильный подход, между прочим.

— Сто десять серебром. И вексель, четыре дня, как условились, — он указал рукой на мешочек и бумагу.

Я не стал пересчитывать, убрал всё во внутренний карман шубы.

— Записку вашу получил, — поляк наконец сел напротив. — Про крестины.

— Задержали на день. Каюсь.

— День — не срок, князь. — Он смотрел спокойно, внимательно. — Меня другое занимает. Записку привезли вчера утром, а комиссия к вам приехала в полдень. Стало быть, вы о ней знали и всё равно написали про крестины.

Ну надо же. Наш поляк, оказывается, в курсе всего, что творилось вчера на моей лесопилке. Причём по часам. Чёртов городишко. Вот уж правда большая деревня.

Вслух я этого не сказал, только вежливо согласился:

— Знал, конечно.

— И отчего не написали как есть?

— Оттого, что «в доме крестины» звучит прилично, а «ко мне едет комиссия гарнизона» звучит как объявление о собственных похоронах. Кто же такое пишет партнёру перед первой поставкой?

— Разумно, — признал Ковальский. — И, пожалуй, неправильно. Напиши вы мне про комиссию, это выглядело бы в некотором роде попыткой вызвать сочувствие. Вы же предпочли держать удар самостоятельно и не вмешивать в ситуацию партнёра. Достойно, ваше сиятельство.

Я не успел ничего ответить, в дверь постучали. Заглянул приказчик, тихо сказал несколько слов по-польски. Ковальский сделал неопределённый жест рукой, словно предлагал приказчику подождать, а потом обратился ко мне:

— Павел Александрович, я сразу обратил внимание, что с вами прибыла одна лишняя подвода. И вот теперь мои люди интересуются, что им делать с ящиками, которые не значатся в накладной.

— Выгружать, — я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую только способен. — Это вам. За беспокойство. В качестве подарка.

Ковальский на секунду замолчал. Потом медленно, с достоинством склонил голову.

— Благодарю, князь. Приму.

И всё. Ни восторга, ни расшаркиваний. Так принимают подарок люди, которым в жизни дарили достаточно, чтобы они разучились удивляться.

— Только один нюанс, Юзеф Богданович. Продукт в этих ящиках отличается от того, что вы приобрели. Он… — я поискал слово поприличнее, — он особенный.

Поляк замер.

Потом повернулся к двери, коротко бросил приказчику несколько слов по-польски. Тот кивнул и пропал.

— Выгружают, — пояснил Ковальский, усаживаясь обратно. — Один принесут сюда. Открытым. Хочу попробовать, князь, ваш особенный подарок.

Не прошло и пяти минут, как приказчик вернулся. В руках он тащил ящик со штофами. Ковальский вытащил один, откупорил. Поднёс к лицу, понюхал. Взял стакан, плеснул на два пальца, посмотрел через жидкость на окно. Отпил, подержал во рту, проглотил.

Молчал он почти минуту. То ли думал, то ли ловил послевкусие, то ли ждал — вдруг помрёт после особенного подарка. Лицо у него было каменное и совершенно нечитаемое.

— Князь. Скажите правду. Что это? — спросил поляк наконец.

Секунду я думал, не выдать ли заготовленное. Особая выдержка, эксперимент, прожарка клёпки. А потом чисто на интуиции понял — нужно говорить правду.

— Это авария. Тары не хватило, взяли дубовые бочонки из-под масла. Продукт простоял в них сутки. Мой профессор орал так, что стёкла дрожали, и требовал вылить всё в снег. Я не дал. Но и продавать под видом хорошего товара не стал. Хотите — пейте, хотите — вылейте сами.

Поляк снова покрутил стакан, посмотрел на свет. Отпил ещё раз, совсем немного.

— Масло, — сказал он наконец. — Бочонки были из-под масла, и мыли вы их содой.

— Мыли. Профессор ещё и кипятком ошпарил.

— Плохо мыли. Оно всё равно осталось. — Ковальский постучал ногтем по стеклу. — Вот эта горчинка на самом конце — она оттуда. Продавать такое нельзя, князь. Вы правильно сделали, что не стали.

Ну вот и приехали. Я уже мысленно начал прикидывать, как потащу восемь ящиков обратно на лесопилку.

— Но, — поляк поднял палец, — масло я слышу первым, а сразу за ним идёт другое. Дуб. Слабый, сырой, толком не раскрытый — суток на это мало. И всё-таки он есть.

Ковальский поставил стакан на стол.

— А теперь представьте, что масла нет вовсе. Знаете, что вы тогда получите? То, чего в Харбине нет ни у кого. Ни у Чурина, ни в «Модерне», ни у меня в погребе. Русскую, простоявшую в дубе. Под копчёное мясо она пойдёт лучше чистой. Бочки только нужны хорошие, качественные. Бондарь на Пристани сделает вам за неделю сколько скажете. Новую клёпку возьмите, и пусть обожжёт изнутри, а не просто выстругает.

Поляк говорил уже деловито, будто раскладывал заказ по пунктам.

— А вот с продуктом сложнее. Ваш профессор гонит через колонну и через уголь. Чистота отменная, спору нет, я такой в Харбине не встречал. Только в бочку её лить — всё равно что белую рубаху под шубу надевать. Дубу не с чем работать, он чистого спирта не любит. Скажите ему, пусть одну партию сделает по-старому. Как деды делали. Без колонны, без угля, простой перегонкой, чтобы хлебный дух остался. Разольёт по бочонкам и оставит на месяц, а лучше на два. Три бочки поставьте, все с разным сроком.

Он помолчал, а потом с улыбкой продолжил:

— Вот тогда, князь, я найду вам покупателей на ваш особый товар. А эти штофы даром всё-таки не возьму. По восемь за ведро, по-моему, достойная цена.

— За испорченное? — не удержался я.

— За образцы. — Ковальский развёл руками. — Я их в зал не поставлю, но нужным господам налью по стакану и расскажу, что через два месяца у князя Арсеньева будет то же самое, только чистое. К тому времени, как вы привезёте первую бочку, у меня уже будет на неё очередь.

Вот теперь понятно, за что восемь. Поляк покупает не испорченную водку, а право продать новый, особый товар первым.

— И последнее… — Поляк задумался на мгновение, словно не был уверен в том, что собирается сказать, но потом всё же произнёс: — В четверг у меня в зале ужинают несколько человек. С деньгами и с большими амбициями. Приезжайте к семи. Без Соломона Марковича, при всём уважении. Он ростовщик, а вы производитель. Разные весовые категории. Вам пора входить в круг равных.

Я ещё около получаса пообщался с Ковальским, уходить сразу было неприлично, затем отправился на Артиллерийскую, к Соломону. Блаун сидел за конторкой и что-то строчил в гроссбухе.

— Ой, кто к нам пришёл! — Он снял очки, всплеснул руками. — Неужто сам князь Арсеньев! А я вас и не ждал в ближайшие дни. Вчера у вас были святое таинство, младенец, батюшка с Пристани и генерал-губернатор, который, говорят, кушал постные пироги и слушал русские песни.

Я мысленно усмехнулся. Старый лис одной фразой снова дал мне понять, что ему известно обо всём, что творится в Харбине. Хотя… если и Ковальский в курсе, чего удивляться осведомлённости серого кардинала Блауна.

Он выбрался из-за конторки, сделал приглашающий жест.

— Проходите, Павел Александрович, не стойте на сквозняке. Вы же не просто так приехали любоваться на мою физию. Я разумный человек, понимаю. Она не так хороша, чтобы ради неё мчаться с лесопилки на Артиллерийскую.

Мы прошли за портьеру, в кабинет еврея. Я занял кресло, Блаун привычно примостился на краешке дивана. Вечная его манера — сидеть так, будто он тут проситель, а не человек, у которого половина Маньчжурии ходит в должниках.

— Вчера к вам приезжал Пётр, — начал я. — Передал на словах, что книги лесопилки хранятся у вас. Я его отправил, не спросив вашего согласия. Приехал объясниться.

— Ой, вей. — Ростовщик махнул рукой. — Вы проехали через полгорода, чтобы сказать мне вот это? Павел Александрович, не делайте старику скучно. Ваш Пётр Иванович влетел красный, как варёный рак, и говорил так быстро, что половину слов я доставал из воздуха. Понял только, что у вас беда и что Соломон Маркович должен всякому проверяющему сказать «книги у меня». И знаете что? Я бы сказал. И был бы, между прочим, совершенно прав, потому что я вам кредитор, компаньон и заверял вашу купчую.