Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 55

— Вы видели ее раньше? На живых?

— Один раз. При нижней трахеотомии. Тогда я ее увидел вовремя.

Мы вернулись в комнату. Профессор сел и отложил карточку в сторону.

— Последний вопрос. Не по вопросам. Перед вами человек с глубокой раной шеи. Кровотечение прекратилось. Можно ли считать, что крупный сосуд не поврежден?

— Нельзя.

— Отчего?

— Сосуд мог закрыться сгустком. Или сократиться и уйти в ткани, особенно если перерезан поперек. Или давление упало настолько, что течь нечему. Все это до поры. Сгусток отойдет, давление поднимется, и будет вторичное кровотечение, а оно хуже первого. Проверить надо пульс на височной артерии с этой стороны и с другой, сравнить. Смотреть, не растет ли под кожей припухлость. Приложить ухо: если сосуд поврежден, а кровь идет в ткани, там будет шум. Смотреть, не появились ли параличи и не села ли рука. И если это лечебница, а не улица, расширить рану, найти сосуд и перевязать.

— Это уже хирургия, — сказал помощник.

— Да, — сказал профессор. — Мы зашли слишком далеко. Господин Дмитриев, подождите в коридоре.

Я встал у окна и стал смотреть во двор, где служитель сгребал снег. Совещались они минуту. Слышно было, как говорит помощник, потом профессор, коротко, и опять помощник. Потом дверь открылась.

— Войдите.

Я вошел. Писарь дописывал что-то в протоколе.

— Испытание по нормальной анатомии вами выдержано, — сказал профессор. — Отметка комиссии: весьма удовлетворительно. Однако советую перед следующими предметами обратить внимание не только на практику, но и на принятую терминологию. Академия испытывает вас по своей программе, а не по вашей.

— Благодарю.

— Лист верните в канцелярию.

Он подписал лист, за ним прозектор, потом помощник, не глядя. Профессор подал лист мне.

— Послезавтра у вас физиология. Профессор Павлов не любит, когда опаздывают.

Ишь ты, Павлов! А кто принимал сейчас, я так и не понял. Ладно, потом узнаю.

А у Павлова, говорят, характер очень «так себе». Он гений, а остальные… Скажем так, «не гении», и должны знать свое место. Ну, посмотрим.

Я вышел. Половина четвертого. Все вместе заняло час с небольшим.

Кувшинников принял лист, посмотрел на отметку, ничего не сказал и убрал под пресс-папье. Только уже в дверях, когда я надевал пальто, произнес, не поднимая головы:

— Поздравляю.

В лечебницу я вернулся в пятом часу. Флегмону Кулагин вскрыл, гной пошел, швея спала. Беликов выслушал, кивнул и поздравил. Лебедев сказал, что такую отметку у них в академии ставили не каждому. Я ответил, что мне пока рано радоваться, впереди еще тринадцать предметов, и с фармакологией у меня, как известно, отношения особые.

Дверь открыла Аня.

— Ну?

— Сдал.

Она взяла меня за отвороты пальто и насмешливо посмотрела в лицо.

— Тогда я тебя покормлю.

Записка от Беседина лежала на столе в кабинете. Принесли час назад. «Сегодня в восемь, кофейная на Литейном, напротив окружного суда, второй этаж. Вас встретит Борис Андреевич Леснов. Он ваш рекомендатель. Записку сожгите». Я сжег ее в печке, что было, наверное, лишним, но почему бы и нет, черт возьми. Так даже интереснее.

В кофейной на втором этаже было пусто, если не считать двух студентов у окна и человека в дальнем углу, который поднялся мне навстречу.

Лет сорока. Среднего роста, худой, сутуловатый, темно-русые волосы уже сильно поредели надо лбом. Короткая аккуратная бородка, небольшие усы. Лицо вытянутое, бледное, с глубокими складками у рта, как у человека, который много лет пьет чай без сахара. Глаза серые, внимательные и не холодные.

— Леснов. Борис Андреевич.

— Дмитриев.

— Знаю. Садитесь.

Он заказал два чая и, пока несли, сказал о себе. Чиновник городской управы, ведает водопроводом, вот уже двенадцать лет. Знает, где в Петербурге вода чистая, а где ее лучше не пить, и это, по его словам, гораздо более секретные сведения, чем все, о чем мы будем говорить.

— Значит, так, — сказал он, когда чай принесли. — «Полярная звезда». Около сорока человек. Собираемся в среднем четыре раза в месяц, в частной квартире. Во главе ложи Досточтимый мастер. Это Михаил Борисович Кольчугин. Есть должностные лица: два стража, секретарь, оратор, казначей. Есть ритуал, есть степени, есть клятва. Для вас все это выглядит, наверное, как игра.

— Пожалуй, что так.

— Для многих это не игра. Имейте в виду. Там есть люди, которые действительно верят, что таким путем можно исправить человека, а потом и страну. Не смейтесь над ними, они этого не прощают.

— Не собираюсь.

— Хорошо. Первый страж ложи, а по-простому, второе лицо после мастера, Александр Павлович Дорн. Тридцать девять лет. Служит в коммерческом банке, заведует отделом иностранной корреспонденции и земельного кредита. Место у него высокое и хорошо оплаченное. На собраниях он порой замещает Кольчугина, ведет часть заседания, смотрит за порядком и первым разбирает кандидатов. А в делах, которые не для собраний, он правая рука Кольчугина. Во всех. Заметьте это.

— Заметил.

— С Дорном у вас будет разговор. Один на один, до того, как ложа станет решать. Он спросит, отчего вы захотели вступить. Спросит, веруете ли, и как. Спросит про службу, про войну, про семью. И обязательно спросит, не связаны ли вы с полицией или с жандармами. Это он спрашивает у всех и смотрит при этом в лицо.

— А что о Кольчугине?

— О Кольчугине скажу немного. Юрист, совладелец страховой конторы, деньги есть. Несколько лет жил во Франции, там и вступил в ложу, вернулся и собрал эту. Говорит так, что его слушают, и люди за ним идут. Что-то у него с правой рукой, он ее бережет, и это, кажется, единственное, что ему доставляет проблемы.

Мы поговорили еще и допили чай. Он расплатился за себя, я за себя, и вышли врозь: сначала он, потом, через несколько минут, я.

Аня сидела в кабинете за моим столом с двумя книгами и тетрадью, и, когда я вошел, встала, не закрыв их.

— Как?

— Нормально. Человек как человек. Через несколько дней будет второй разговор, потруднее.

Ужинали вдвоем, поздно. Семён ушел на Стремянную еще в семь, как ушел бы на службу, и Аня сказала, что он перед выходом полчаса чистил новые туфли.

Она ела мало и все время смотрела в тарелку. Потом положила вилку.

— Вадим. Я бы тоже хотела пойти учиться. Мы говорили об этом еще в Харбине и в поезде. Не ждать, пока мне будет девятнадцать, а сейчас. Я не могу сидеть и учить кости для комиссии, которая пока существует только в моей голове. Мне нужна настоящая.

— Да, буду думать.

— Может, Гагарина нам поможет? Она половину Петербурга знает, а вторая половина знает ее.

— Я подумаю, — сказал я. — Правда подумаю. Не отмахиваюсь. Что-нибудь придумаем!

— Знаю… Спасибо!

Она снова взялась за вилку.

Утром в лечебницу пришел незнакомый человек. Он стоял в ординаторской у окна, в дорожном пальто и с потертым саквояжем, и по саквояжу я понял, кто он, раньше, чем он представился. Земский врач. Из Лужского уезда, тридцать верст от железной дороги, пятнадцать тысяч душ на участке, три фельдшера. Приехал на два дня по делам управы и хотел видеть мазь.

— Мне рассказывал коллега из Гдова, — сказал он. — Он у вас был в январе. Говорит, гнойные раны, которые он вел бы месяц, у вас закрываются за две недели. Я, признаться, не поверил. Но у меня в участке с осени четыре ампутации по поводу флегмон, и все четыре можно было не делать, если бы было чем лечить.

Веденский увел его. Я немного слышал через дверь, как он объясняет, медленно, по пунктам, а земский записывает и переспрашивает: как готовят, как хранят, на что кладут, сколько держат, при какой ране нельзя. Час с лишним. Потом земский ушел с тетрадкой и с двумя банками, которые Веденский выдал ему.

— Это шестой с января, — сказал Веденский, когда дверь закрылась. — Двое из уездов, двое из города, один из военного госпиталя. Все просят одно и то же. Слава пошла, Вадим Александрович. По Петербургу и по окрестностям. А признания официального нет.