Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 41

— Возьми. Не для того, чтобы стрелять. Показать им, если что.

Он посмотрел на браунинг, потом на меня, и покачал головой.

— Не надо. Я так.

— А вдруг кто-то с ножом?

— Нож — это для того, кто боится. А я не боюсь, доктор. Уберите.

Я убрал, хотя и остался при своем мнении.

За вокзалом извозчики по знаку Корнеева остановились. Из темноты у забора вышел человек в чуйке, в шапке, надвинутой на глаза, и подошел к Корнееву с той стороны саней, где не было фонаря.

— Стоят, — сказал он негромко. — Второй переулок отсюда. Фонарь там не горит. Стоят у ворот, где ломовые. Двоих пропустили, мужика с мешком и старуху. Ждут.

— Давно?

— С полчаса.

Корнеев кивнул ему и повернулся к нам.

— Идти к ним всем нельзя. — Он посмотрел на Жака. — Особенно вам.

Жак развел руками. Что тут скажешь!

— Митя идет один, — сказал Лустало. — Мы стоим за углом. Как только услышим, бежим.

— Услышите, — пообещал Митя.

Он слез с саней, поправил платок, взял муфту обеими руками и пошел вперед по Лиговке короткими шагами, как учила Аня. Со спины это была девушка, которая торопится домой и боится опоздать. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул в переулок, и подумал, что если сегодня все пройдет плохо, я буду виноват в этом больше всех.

Мы дошли до угла и встали в тени. Корнеев с одной стороны, Жак с Лустало с другой, я посередине. Переулок был недлинный, темный, с сугробами вдоль заборов, и в конце его светилось одно окно. Митя шел по нему не спеша. У ворот, где стояли ломовые сани, от забора отделились две тени и пошли следом.

Дальше все произошло быстро.

Неразборчивый возглас (что-то вроде «стой»). Потом крик. Глухой удар, будто уронили мешок. Второй крик, опять что-то уронили, потом еще удар, и еще, и потом тишина, в которой слышались два стонущих голоса…

Мы бежали. Жак обогнал меня на десяток метров.

У ворот лежали двое. Один на боку, подобрав колени к животу, и дышал так, как дышат, когда из легких вышибли весь воздух. Второй на спине, держась за правую руку, и стонал сквозь зубы. Между ними, шагах в трех, валялся нож. Простой, с деревянной ручкой, однако все-таки нож.

А над ними стоял Митя, в платке, сбившемся на затылок, в пальто, и держал в руках муфту.

— Ишь ты, — сказал он, увидев нас, обиженным голосом. — Один и вправду с ножом! На хрупкую девушку! Не стыдно?

И пнул того, что лежал на боку, в спину. Не сильно, но больно.

Наверное, чтоб пристыдить.

Я не стал говорить, что такой метод неэффективен.

Получивший пинок поднял голову. Рыжий, широкий, с рубцом через губу. Сысоев. Он увидел Митю, потом меня, потом за моей спиной Жака, и на Жаке его глаза остановились. Тюрин, молодой, тоже увидел Жака и почему-то перестал стонать.

Наверное, интуиция подсказала, что самое страшное впереди.

Я присел на корточки перед Сысоевым.

— Узнаешь?

Он узнал. Я это видел по тому, как у него дернулась щека с рубцом. Он знал, кого караулит у ворот лечебницы, и знал, кто вышел со Шпалерной.

— Господин доктор, — сказал он тихо.

— Он самый. Ну что, Ефим. Полиция здесь в двух кварталах. Нападение с ножом на прохожего, при свидетелях. Свидетелей четверо, и один из них много лет прослужил в сыскной. Тебе дадут каторгу. Ему, — я кивнул на Тюрина, — лет шесть, потому что молодой. Я ничего не забыл?

— Ничего, — сказал Корнеев сзади.

Сысоев сел. Медленно, потому что еще было больно.

— Господин доктор. Дозвольте с вами наедине. Два слова.

— Руки ему, — сказал Корнеев.

Веревки ни у кого не было. Жак снял с Мити платок, тот самый, шерстяной, и связал Сысоеву руки за спиной так, что узел лег между лопатками, а концы платка он еще обмотал вокруг запястий на два оборота. Сысоев не сопротивлялся. Тюрина Лустало поднял со снега за воротник и поставил к забору, и я мимоходом посмотрел его руку: кисть держал, пальцы шевелились, кость вроде цела. Митя бросил его на мостовую, и парень отделался ушибом. Более-менее целый.

Сысоева я отвел в подворотню, шагов на двадцать, где нас не слышали. Там было темно.

— Говори.

— Мы люди простые, господин доктор. — Голос у него был тихий. — Кормимся как умеем. Мы против вас ничего не хотим. На нас вышли. Мы не искали.

— Кто?

— Помощник от Стахеева. Присяжного. Помощник у него молодой, Гривцов фамилия. Валентин Львович. Худой, бледный, зрачки как булавки. Морфием колется. Мы ему как-то морфий доставали через Лукьяна.

Помощник присяжного поверенного, который сидит на морфии и берет его у скупщика краденого за Сенной. Стахеев про это либо не знает, либо тут какие-то свои договоренности.

— И он привел вас к Мельгунову.

— Не сразу. Только потом Мельгунов сказал, что так долго, через Гривцова, и стал говорить с нами сам.

— Что он вам говорил?

— Про вас все. Где живете, где служите, когда ходите. — Он помолчал. — Господин доктор, вы поймите. Граф ему, похоже, приказал: чтоб брака не было. Любой ценой. Мельгунов так и сказал: любой. А вас в тюрьму.

А Сысоев не дурак, понял я. Простой, университетов не кончал, но очень неглупый. Даже говорит хорошо. Эх, что ж тебя, мил человек, понесло на ту дорогу, по которой идешь?

— Тюрьму я уже видел. Что ты имеешь в виду?

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я понял, что сейчас он скажет то, ради чего просился наедине.

— Мы должны были на вас напасть. Вечером, где-нибудь. Яков нападет. Он тупой, господин доктор, ему что скажешь, то и сделает, хоть в Неву прыгнет по осени. А я в стороне. Мельгунов знает, что вы с оружием ходите. Расчет такой: вы в него стреляете. Убьете или раните, все равно. А потом свидетели скажут, что вы стрелять не должны были, что он без ножа шел, только напугать, или уже убегал, а вы его уложили. И на вас дело.

Превышение необходимой обороны, или как оно называется. Ночь, переулок, человек бросается на меня, я стреляю. Двое свидетелей показывают, что ножа не было и что он кричал «не стреляйте». Следователь заводит дело. Как интересно. Ай да Мельгунов, ай да выдумщик.

— Ты, — сказал я, — собирался подставить своего же под пулю?

— Так деньги же нужны, господин доктор.

Он сказал это совершенно без стыда, не сомневаясь. Я подождал, не добавит ли он чего-нибудь. Не добавил.

— Давай дальше.

— Еще про Гривцова. — Сысоев переступил, и снег под ним скрипнул. — Он меня просил как-то: погляди вечером за одним человеком, не пьет ли. Ему, говорит, скоро показания давать, а он выпить любит, мне надо знать. Так и сказал: показания. Я поглядел. Он не пил, я его три вечера видел трезвого. А в первый вечер я ждал Гривцова у трактира на Боровой, и он с этим человеком вышел на крыльцо и дал ему листок. Бумажку. Тот ее взял и стал читать, там же, под фонарем, губами шевелил. И потом, когда я его смотрел, он ее из кармана вынимал и опять читал. Раза три при мне. Боится. Как понимаю, что скажет не то.

— Что за листок?

— Не знаю, господин доктор. Только человек этот три недели ходит и читает одну бумагу. Носит ее в кармане, при себе, я так думаю. И сейчас носит, потому что дело ваше не кончено. Он этого больше всего и боится, что вызовут.

Свидетель по моему делу. Один из двоих, которых Терехов не показал ни мне, ни Ольхину. Октябрь, пятьдесят рублей, «содействовать отъезду». И листок, по которому его учили, что говорить. Наверняка так.

— Кто он?

— Лапшин. Игнат. Помощник у медника, в мастерской на Боровой, дом восемнадцатый, во дворе, где вывеска с самоваром. Там и живет, при мастерской. Долговязый, лет тридцати, борода жидкая, рябой. Ходит в чуйке и в высоких сапогах, левое ухо у него рваное, еще с деревни.

Я запомнил. Записывать было нечем, да и не надо.

— Слушай, что будет дальше, — сказал я. — Полиции сегодня не будет. Ты и Яков идете домой, на Разъезжую, и живете там, как жили. С Мельгуновым не ссоритесь. Если он позовет и скажет делать то, о чем ты мне сейчас рассказал, ты в тот же день даешь знать. Как — скажет вон тот человек в валенках. За это получишь деньги. Я не шучу. Теперь будешь работать на меня. За деньги. Если не дашь знать, а сделаешь, заявление в полицию будет в тот же вечер, и свидетели найдутся. Понял?