Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 40

Глава 16

— Мне нужен не боец, — сказал я. — Мне нужна приманка.

Лустало не переменился в лице. Жак у косяка поднял голову.

— Объясните.

Я объяснил. Двое с Разъезжей выбирают на улице тех, кого можно взять: слабых, пьяных, маленьких. На меня они не пойдут, а на какого-нибудь Жака тем более. Нужен кто-нибудь из зала, по кому с десяти шагов не видно, что он атлет. Из легких. Он идет по переулку один, они следуют за ним, и когда они на него нападают, подбегают остальные и скручивают грабителей. Дальше разговор. Не в участке, а на месте, потому что преступник, чтоб не попасть в участок много чего может рассказать. Будут вести себя правильно — отпустим.

— Я заплачу, — сказал я. — Хорошо заплачу. Такая рискованная работа стоит денег.

Лустало посмотрел на Жака. Жак что-то сказал по-французски, коротко. Назвал графа Батурина одним французским словом, синонимы которого имеются в русском языке, но я их приводить не буду.

— Такой человек у меня есть! — сказал Лустало, — но согласится ли!

Он вышел и вернулся через минуту. Следом вошел парень, на которого в зале я не обратил внимания. Ростом мне по плечо, худой, в трико и с полотенцем на шее. Лет восемнадцати, курносый, с вихром на макушке. Стоял, улыбался.

— Митя Щукин, — сказал Лустало по-русски, с акцентом, от которого фамилия вышла на французский лад. — Маленький. Но человека вдвое тяжелее он положит на ковер, и тот не поймет, как очутился внизу. Я это вижу каждый раз, когда он приходит в зал.

Митя засмеялся. На щеках от смеха появились ямки.

Я рассказал ему то же самое, что рассказал Лустало, только короче и без рассказа про графа. Двое, которые нападают на прохожих. Переулок. Он идет один, на него нападают, мы подбегаем. Я плачу.

— А зачем платить? — спросил Митя. — Это же весело.

— Заплачу, потому что это работа. И потому что рискованно. У кого-нибудь из них может быть нож.

— Нож, — повторил он и посмотрел на Жака так, будто нож был аргументом в пользу затеи, а не против.

— Только не ломай их, — старательно сказал Жак по-русски. — Они нужны… — Он поискал слово и не нашел. — Целые. Более-менее.

— Постараюсь.

Жак повернулся ко мне и заговорил по-французски, быстро, глядя при этом на Митю. Лустало слушал, потом хмыкнул.

— Он говорит, — перевел он, — что на парня они могут и не пойти. Парень бегает, кричит, дерется. Мало ли что! А на девушку пойдут наверняка. Он предлагает переодеть его в женское платье.

Митя захохотал. Он сел на край стола, потому что стула не было, и хохотал, вытирая глаза полотенцем.

— В платье! Меня! — Он отдышался. — А если меня кто из знакомых на улице встретит? В юбке? Что они скажут? Что подумают-то!

— Никто не встретит, — сказал я. — В тот переулок, куда ты пойдешь, наверняка твои знакомые не ходят. Туда вообще никто в трезвом уме не ходит по вечерам, поэтому они там и стоят.

— Тогда совсем весело, — сказал Митя. — Сегодня?

— Можно и сегодня.

Так, теперь платье и грим. Купить платье нетрудно. Но коль надо переодеваться в девушку, без грима не обойтись.

И поможет мне вот кто.

Аня как-то рассказывала мне про домашние спектакли у отца: родня, знакомые, друзья семьи, уважаемые чиновники. Аня, помимо того, что играла роли, еще и красила всем румяные щеки и приклеивала бороды. Конечно, не профессионально, но все-таки.

— Есть кому загримировать, — сказал я. — А платье куплю я. Нужны мерки.

Лента у Лустало нашлась в столе, портновская, потертая на сгибах: ею он мерил ученикам мышцы, смотрел, как развивается тело в результате атлетических занятий. Он обмерил Митю за минуту, как будто всю жизнь только это и делал: плечи, грудь, пояс, рост, длину от пояса до пола. Ступню я велел измерить отдельно. Митя стоял, вытянув руки, и хихикал. Я записал цифры. Лустало спросил, во сколько все начнется.

— Наверное, в восемь.

— Хорошо, — сказал Лустало. — Здесь. Приведете вашего человека с гримом, мы дадим комнату.

Мы пожали друг другу руки.

Аня выслушала все, сидя у стола с разложенными учебниками. На словах «женское платье» она засмеялась в первый раз, на словах «загримировать под девушку» во второй, и смеялась долго.

— Сделаю, — сказала она, когда отсмеялась. — Только я никого никогда в девушку не превращала. Дядю Никиту делала стариком, хотя он и так старик. Софи делала цыганкой. Это другое.

— Здесь нужно, чтобы с десяти шагов в темноте не заподозрили. Не для сцены.

— Тогда легко. — Она встала. — Едем.

В магазине готового платья на Садовой, куда Аня велела везти, потому что помнила, что там одевается прислуга из приличных домов, она взяла дело в свои руки. Приказчица, немолодая, с булавками во рту, спросила, для кого берем. Аня ответила, что для горничной, которая поступает к нам с понедельника.

Взяли темную юбку, суконную, кофту с высоким воротом, пальто на вате, серое, из тех, что носят мещанки, и широкий платок, шерстяной, в котором можно спрятать не только вихор, но и половину лица. Ботинки Аня велела принести три пары. Купили все, на всякий случай.

Грим покупали на Невском, в театральной парикмахерской, где Аня, судя по всему, когда-то бывала. Пудра, румяна, черный карандаш, коробка с чем-то жирным, что кладут на щеки. Она перебирала это на прилавке быстро и уверенно, ничуть не теряясь. Похоже, она действительно разбиралась в этом.

Я принес сверток в зал, и Лустало вышел навстречу сам. Он поцеловал Ане руку.

Аня стояла посреди зала и смотрела. Ковер, мешки, гири, двое на ковре, которые не остановились, потому что им никто не велел, и потом Жак, который показался из-за канатов, вытирая шею, и в ее сторону поклонился так, как кланяются в цирке.

— Как это интересно, наверное, — сказала она мне, когда мы шли к комнате за раздевалкой. — Тренироваться.

— Да, — сказал я, и не соврал.

Платье село. Кофта была в плечах немного велика, но под пальто этого не было видно, а юбка пришлась как раз по росту. Митя стоял перед зеркалом, которое принесли из раздевалки, и то краснел, то фыркал, и Аня сказала ему сесть и не вертеться. Он сел.

Она работала минут пятнадцать. Смягчила брови, чуть подвела глаза, положила румяна так, что щеки стали круглее, чем были, а подбородок ушел в тень. Пудра. Потом платок, низко, по самые брови, концы под подбородок и назад, крест-накрест, как повязывают на морозе. Из зеркала на Митю посмотрела курносая девица лет семнадцати, из мещанок, с круглым лицом и хитрыми глазами.

— Не ходи широко, — сказала Аня. — Шагай короче. Руками не размахивай. Возьми муфту. И не смейся, ради бога. Как засмеешься, все пропало.

Он прошелся по комнате. Первый раз вышло смешно, второй раз лучше, третий — уже кое-как. Жак, стоявший в дверях, сказал что-то по-французски.

— Он говорит, — перевел Лустало, — что от такой девушки он бы держался подальше.

Аню Семён повез домой. Я проводил ее до саней. На прощание она попросила Митю не потерять муфту.

— Не потеряю, барыня. Пусть только попробуют отнять!

Аня и Митя рассмеялись, сани уехали.

На Николаевскую заехали по дороге. Я объяснил Корнееву, что задумал, тот покрутил головой и сказал «ну давайте попробуем». Через минуту он уже стоял в пальто.

— Мои на Лиговке с шести, — сказал он, садясь. — Сысоев с Тюриным вышли из дому в седьмом часу и свернули к вокзалу. Дальше мне доложат.

Он посмотрел на Митю, сидевшего напротив него в платке и с муфтой на коленях, и ничего не сказал. Ему, судя по всему, случалось видеть и не такое.

А Митя тем временем окончательно вошел в роль. Кокетливо улыбался, удивленно моргал. Явно артистическая натура. Решил подурачиться. Того и гляди, заигрывать начнет. Вот этого, пожалуйста, не надо.

Ехали в двух пролетках: мы с Корнеевым и Митей впереди, Жак с Лустало сзади. Жак занимал столько места, что Лустало сидел вполоборота. Я вынул из кармана браунинг и протянул Мите, рукояткой вперед.