Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 21

— Работает, — сказала Аня из комнаты. — Я проверила.

— Что работает?

— Дверь. — Она вышла в гостиную. — Я проверила. Она работает. Можешь входить.

Ночью я лежал в новой кровати, в новой квартире, и слушал дом. Он был чужой, каменный, с электрической проводкой в стенах, и звуки в нем другие: где-то далеко хлопнула парадная, прошли шаги по лестнице, за окном проехал извозчик. Аня спала. Браунинг лежал на стуле у изголовья, там, где ему полагалось находиться ночью всегда. Все тихо и спокойно. Еще бы избавиться от ощущения, что эта тишина может быстро закончиться. Счастье хрупко.

В лечебницу я пошел на другой день, к девяти, пешком. Дорога заняла четыре минуты, я посчитал. У ворот сидели двое нищих, мужик с костылем и баба с закутанной головой. Такие у всякой больницы есть, они кормятся с посетителей и с выписанных. Мужик протянул шапку. Я дал пятак и прошел во двор.

Я снова поговорил со всеми, написал заявление, посмотрел, как растет пенициллин (рос он хорошо и правильно, все было очень «по уму»), и пошел назад. Баранов (наш смотритель) затащил меня к себе и полчаса пытал, почему я не остался в Харбине, ведь такая высокая должность и перспективы. Мои слова выслушивал недоверчиво, но осознав, что правды не дождешься, отстал, чему я был несказанно рад.

Я вернулся домой. На кухне стояла Аня, в переднике поверх платья, с закатанными рукавами, и смотрела на плиту, как на врага. В кастрюле кипело. Часть того, что кипело, не так давно выплеснулось на плиту. Семен был внизу, у себя. Судя по всему, приготовление еды было связано с некоторыми затруднениями.

— Не говори ничего, — сказала Аня.

— Я не говорю.

— В Харбине у нас была плита, с которой я справлялась. Здесь плита другая, и она со мной не согласна. — Она откинула волосы со лба тыльной стороной руки. — Обед будет. Когда-нибудь — точно.

— Аня. Так не пойдет!

— Что не пойдет?

— Все не пойдет! Ты не должна тратить время на приготовление обедов, ужинов и прочего, разве что иногда, если вдруг найдет желание. Нужна женщина. Приходящая, как там. К семи утра, до обеда, и вечером на час.

Она молчала. Начала мешать в кастрюле, хотя мешать там было нечего.

— Я знаю, что нужна, — сказала она наконец. — Я который день это понимаю. И который день не хочу.

— Почему?

— Потому что была Глаша. — Она положила ложку. — Глаша меня любила. Глаша носила мне лекарства, скрывала твои визиты, врала отцу в глаза. И Глаша проговорилась. Одно слово, случайно, не со зла, и все. Я не про то, что она была плохая. Она была хорошая. Просто в доме, где есть чужой человек, все, что говорится, рано или поздно выйдет за дверь. А теперь сам знаешь, что происходит. Мельгунов не будет ждать, пока проговорятся. Он купит. Сто рублей, двести, тысяча… у отца деньги есть, а значит, есть и у него. И человек сделает все, что ему скажут.

— Купить можно кого угодно. Дворника. Швейцара внизу, он молодой и ему точно нужны деньги. Кузьму Егоровича, у которого ключи. Всех не проверишь и всех не уволишь. От этого не спасаются тем, что в доме нет чужих. От этого спасаются тем, что в доме нечего подслушать. Все, что не для чужих ушей, мы с тобой говорим при закрытой двери и когда нет посторонних. Бумаги в кабинете, кабинет запирается. Остальное пусть слушают. Что я пью чай и что ты учишь анатомию? На здоровье.

— И кто ее выберет?

— Ты. Как в Харбине. Семен даст объявление, к нам придут, ты посмотришь. Если что, мы ее проверим через Корнеева. Да, даже таким образом.

— Господи. — Аня села на табурет напротив. — Кухарку проверять сыщиком.

— Делать нечего. Иначе не получается.

— Хорошо. — Она посмотрела на кастрюлю, потом на меня. — Пусть. Приходящая. Не живущая здесь. И выбираю я. И если я скажу «нет», то нет, без объяснений.

— Договорились

— И еще. — Она поднялась и сняла кастрюлю с огня. — Обед сегодня ты все-таки будешь есть. Из принципа.

Обед я ел. Капуста в нем была, и еще что-то, и я сказал, что в отряде Лихарева кормили хуже, что было чистой правдой, но почему-то ее не утешило.

Семен, вернувшись со льдом, выслушал задачу и переспросил только одно: как в Харбине? Как в Харбине, сказал я, слово «приходящая» жирно. Он кивнул, взял у меня рубль и через час вернулся с квитанцией из конторы «Нового времени»: четыре строки, в завтрашний номер, отдел предложений. Опрятная, непьющая, приходящая, жалованье помесячно. Адрес не наш, а конторы, до востребования, так посоветовали в редакции, и Семен совет принял.

— Раньше чем послезавтра не придут, — сказал он. — Газету еще прочесть надо.

Я это уже слышал, только в другом городе.

К Корнееву я поехал в четвертом часу, на извозчике, с сотней рублей в бумажнике.

Дверь квартиры восемь открыла та же женщина в переднике и провела в тот же кабинет. Булавок на плане прибавилось, и я увидел новую там, где ей полагалось быть: на Тверской, у Таврического сада, и рядом еще одну. Корнеев, стало быть, знал мой адрес раньше, чем я успел его сообщить. Я удивился, но не слишком. Потом сообщил свой адрес вслух, для порядка, и он кивнул, не записывая.

— Дом с башней. Знаю. Пять минут до лечебницы.

— Четыре.

— Тем хуже. — Он сел. — Садитесь, доктор. Деньги потом, сперва дело, потому что дело изменилось.

Я сел.

— Сысоев с Тюриным на Разъезжей, из дому выходят, Лукьяна пока не посещают. Но за эту неделю Сысоев два раза ездил на Тверскую. На извозчике, туда и обратно, четверть часа на месте, оба раза утром, около восьми. Мой человек ехал за ним, и то, что он видел, стоит ваших денег. Сысоев выходил у Таврического, шел пешком до лечебницы, останавливался у ворот и говорил с нищими. Не подавал, а говорил. С мужиком на костыле, второй раз с бабой в платке. Потом уезжал.

Я молчал.

— После этого я поставил человека на ворота, — продолжал Корнеев. — И вот что он увидел. Картина одна и та же. Утром, с половины восьмого до девяти, у ворот сидит мужик с костылем. Врачи приходят, служители, посетители с передачами. Он смотрит. В девять уходит, и до вечера у ворот никого. В шестом часу приходит баба, сидит до семи, пока не разойдутся, и уходит. Остальное время у ворот пусто, ни нищих, ни калек. Для лечебницы это странно, доктор. У лечебницы нищие стоят весь день, там кормятся. А эти стоят по расписанию, и расписание у них странное.

— Все понятно, — вздохнул я.

— Дальше еще веселее. Мужик ходит без костыля. Мой человек видел, как он уходит: до угла хромает, за углом костыль под мышку. Это нанятые для слежки люди. Кто-то решил, что если вы не появились на Суворовском, то это не значит, что вы не вернулись в город.

— Сегодня утром я прошел через ворота в девятом часу, — сказал я. — И дал ему пятак.

Корнеев ничего не ответил, только развел руками.

— Так, — сказал он. — Теперь они знают.

— Да.

— Печально, хотя рассчитывать на то, что ваше появление удастся скрыть, было бы наивно. Они ждали вас на Суворовском, как говорится, «на дурака»: приедет, объявится, соседи скажут. Вы не объявились. Тогда кто-то из них сообразил, что доктор Дмитриев, если он в Петербурге, возможно будет не там, где живет, а там, где работает, и что работает он на Тверской, это известно. Скорее всего это решил не Сысоев, а тот, кто им платит.

— Разумеется, — проговорил я. А что еще тут скажешь?

— Мне нужно еще одно, — добавил я. — Знать, где сейчас граф. В Петербурге или за границей. Жена уехала из Италии, семья оставалась там. Вернулся он или нет, я не знаю, а разница большая.

— Большая, — согласился Корнеев. — Если граф здесь, Мельгунов ходит к нему с докладом и получает распоряжения. Если граф в Италии, Мельгунов получает телеграммы. По телеграфу подробностей не спрашивают. Пишут: узнайте. Или: примите меры. А какие меры, человек решает сам. Узнаю. Это просто. Дом на Английской набережной, там дворник, швейцар, поставщики, прислуга ходит в лавки. Дома хозяин или нет, на такой улице видно за день. Скажу послезавтра вместе с остальным.