Петербургский врач 9 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 20

— Две комнаты. Нежилые, непременно. Светлые. Чтобы вода была поблизости и вход отдельный.

Он подумал, снял с кольца один ключ и взвесил на ладони.

— Есть мастерская. Во втором дворе, в нижнем этаже. Часовщик сидел, съехал в прошлом месяце, хозяин еще не решил, под что ее. Две комнаты, вход с черной лестницы и со двора. Пойдемте, покажу.

Мы спустились по лестнице, которая шла от нашей кухни, прошли первый двор, арку, второй двор, и он отпер дверь в углу, у водосточной трубы.

Первая комната была шагов восемь на шесть, с одним большим окном во двор, в мелкий переплет, каким остекляют мастерские. Пол каменный, плитка. Печь голландская, в углу. Вдоль стены остался длинный верстак часовщика, крепкий, дубовый, привинченный к полу, с дырками от тисков. Раковина с краном. Я открыл, вода пошла. Вторая комната, за перегородкой, была меньше, с окном поуже, с печью той же, и в ней часовщик, судя по крюкам на стене, держал не то склад, не то спал.

Я стоял посреди первой комнаты и видел ее готовой. Верстак под чашки и склянки. Полки на той стене. Ящик со льдом и солью у окна, где холоднее. Спиртовки на плитке. Вода в трех шагах. И дверь на двор, а двор второй, глухой, и в него никто не ходит без дела.

Семен, обойдя обе комнаты, остановился в дверях меньшей.

— Тут жить можно, — сказал он. — Печь исправная, окно на двор, дверь крепкая. Я и здесь буду, и там буду. Через лестницу две минуты.

— Только ход проверь. И замки.

— Проверю. — Он уже проверял: качнул дверь, посмотрел на петли, на засов. — Засов надо новый. Этот на честном слове.

Кузьма Егорович назвал цены. Квартира тысячу сто в год, контракт на год, задаток за месяц вперед, дрова хозяйские. Мастерская пятнадцать в месяц, с водой, отдельным контрактом, с тем условием, чтобы без огня опасного и без запаха на весь двор.

— Огонь будет спиртовой, а запаха не будет, — сказал я. — Разве что от дынь.

Он не спросил, при чем тут дыни. Хороший управляющий.

Я вынул бумажник и отдал задаток. Кузьма Егорович написал расписку на колене, обещал контракт к завтрашнему дню и ушел проверять что-то во дворе.

Аня стояла посреди пустой мастерской, там, где будет стол, и оглядывалась. Потом взяла меня за рукав.

— Когда переезжаем?

— Как только купим мебель. Пара дней.

— Долго.

Потом решительно встряхнула головой.

— Значит, столовая на восток. Моя комната с печью. Твой кабинет у входа. Семен внизу. И до лечебницы пять минут пешком.

— Четыре, если не заходить в булочную.

— Четыре, — согласилась она.

* * *

Глава 9

Контракт Кузьма Егорович принес сам, на другой день, в гостиницу: два экземпляра на гербовой бумаге, подпись хозяина дома, которого я так и не увидел, и отдельный лист на мастерскую с тем самым условием про огонь и запах. Я прочел оба, подписал и получил ключи. Ключей было семь. Аня выложила их в ряд на столе и на каждый прицепила ярлык из тетрадного листа: парадная, черная, кабинет, мастерская, вторая мастерская, двор, чулан. На гостиничном столе это выглядело как раздел имущества.

— Ты понимаешь, что мы теперь должны за это тысячу сто рублей в год? — спросила она.

— Понимаю. И мы их заплатим.

— Я до недавних пор даже не понимала, что за квартиру надо платить. — Она сложила ключи стопкой и накрыла ладонью. — Вот так.

Мебель покупали два дня. Аня взялась за это основательно. В магазине на Гороховой приказчик посмотрел на молодую даму и повел нас к гарнитурам: ореховая столовая на двенадцать персон, буфет с зеркалами, кресла с бахромой. Аня прошла мимо всего этого, как проходят мимо чужих окон, и остановилась у простого дубового стола.

— Этот. Раздвижной?

— Раздвижной, на восемь персон. Но, сударыня, к нему полагается…

— К нему полагаются стулья. Венские, шесть штук. Дальше кровати.

Кровать она выбрала широкую, с волосяным матрасом, и выбирала ее дольше всего: садилась, надавливала ладонью, спрашивала про пружины. Я вспомнил узкую железную койку на Суворовском под солдатским одеялом и промолчал. С остальным было проще: письменный стол мне, стол ей, шкафы, вешалка, умывальник в кабинет. Я платил сразу и просил привезти к завтрашнему дню.

Лабораторную посуду покупал я, без Ани, в аптекарском магазине на Казанской. Список у меня был готов еще в поезде. Колбы, чашки Петри, пробирки со штативами, воронки, бумага для фильтров, две спиртовки, термометры, весы с разновесами. Приказчик считал молча, потом спросил, не для лечебницы ли. Я сказал, что для частных занятий. Он посмотрел на список еще раз, на два десятка чашек Петри, и больше не спрашивал: люди, которые покупают чашки Петри дюжинами, знают, чего хотят.

Оставшиеся вещи с Суворовского перевозил Семен. Сам, с ломовым извозчиком, потому что мне туда ходить было не велено, а Ане не велено было ходить никуда. Уехал он утром, вернулся к обеду с возом.

— Аграфена Тихоновна кланяться велела, — доложил Семен. — И пирог передала, с капустой. Николай Степанович велел сказать: больше никто не приходил. И еще спросили, что за жена и не рыжая ли.

— Почему рыжая?

— Полина Андреевна на картах смотрела. Выходит рыжая.

Обустраивались еще два дня. Наверху этим командовала Аня, и командовала так, что мебельщики, привезшие кровать, спросили у меня в передней, не из немок ли барыня. Внизу все решал я. Верстак Семен отскреб до желтого дерева, вымыл содой и протер спиртом, и он оказался лучше любого стола, какой можно было купить. Прочный и не качался. Над ним я велел столяру из соседнего двора набить три полки, сосновые, простые, без всякой красоты. У окна, где от стекла тянуло холодом, поставили ящик, который тот же столяр сколотил по моему рисунку: двойные стенки, между ними войлок, внутри жестяная коробка. Семен сходил на Неву, договорился с мужиками, которые пилили лед у Литейного моста, и в тот же вечер к дверям мастерской привезли первые глыбы. Лед, соль, крышка. Ледник был готов.

Пенициллин делается и в больнице на Тверской — но здесь будет свое, под рукой. Здесь будем экспериментировать и делать другие вещи. Если не будет мешать папенька кое-кого и прочие ненужные персонажи, ух я и развернусь!

Спиртовки встали на плитке у раковины. Посуду перемыли, прокипятили и расставили по полкам, как в Харбине, только просторнее: чашки отдельно, колбы отдельно, пробирки в штативах. Аня спустилась к нам, заявила, что верстак поставлен неудобно, потому что свет падает справа, а надо слева, и, узнав, что верстак привинчен к полу, замолчала и развела руками.

Семен обжил вторую комнату за вечер. Койка, стол, табурет, лампа на гвозде, полка. Револьвер он повесил в кобуре над койкой, на другой гвоздь. Новый засов на дверь во двор поставил сам, толстый. Потом обошел двор, посмотрел на арку, на окна первого этажа, на дворницкую, и вернулся с докладом: двор глухой, ходят через него дворник, кухарки из третьей и пятой квартир и мальчишка из мелочной лавки, а по ночам не будет ходить никто.

— Ночью я здесь, — сказал он. — Днем в лаборатории, а как Анна Николаевна выходит, при ней. Кузьма Егорович мне обещал показать, где во дворе ход в подвал. Проверю.

— Проверь. И спать ложись. Тебе надо отдохнуть.

— Вадим Александрович, не волнуйтесь. Я отдыхаю на ходу.

В квартире наверху к концу второго дня стояло все, что должно было стоять. Гостиная в три окна на Тверскую вышла пустоватой: стол, стулья и полка с книгами. Столовая на восток, как было велено. Кабинет у входа: письменный стол, шкаф, кушетка для осмотров, умывальник. Табличку на дверь я закажу, когда будет что на ней написать. Фразу, отличающуюся от «палатный надзиратель». Спальня. И ее комната, в одно окно, с печью в углу.

В первый вечер она вошла туда, поставила лампу, села к столу, разложила тетради. Потом встала и закрыла дверь. Я слышал из гостиной, как щелкнул замок. Потом дверь открылась опять.