Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов") (СИ) - Грез Регина - Страница 11

Глядя в его вытаращенные глаза я продолжила монолог:

— Мой прадед не вернулся из первого же боя, а из семи детей в тот голодный год выжило только трое - новорожденный малыш умер на руках у матери, которой приходилось работать чуть ли не сутками в поле и на лесозаготовках, чтобы получить еду для всех остальных детей. А когда советские солдаты входили в разоренную деревню и видели, как из щелей обгоревшего сарая торчат черные детские ручки… С какими чувствами наши солдаты пойдут дальше? И ты, нацист проклятый, будешь говорить мне о ненависти!

— Замолчи! - прошептал он, болезненно скривившись.

— Не-ет, я скажу! Миллионы изуродованных и замученных в Бухенвальде, в Аушвице, в Равенсбрюке… ваши поля, дающие высокий урожай от стекающего на них человеческого жира из ближайшего крематория… Поучись-ка ненависти у нас, Отто! Я и сама могу преподать тебе пару уроков. Знаешь, сколько у нас по всей огромной стране мемориалов памяти, сколько на них выбито имен, сколько зажжено вечных огней над могилами неизвестных солдат?

— Мы... мы тоже умирали в снегах...

— А за что тебе нас ненавидеть, Грау? За то, что не отдали свою землю, за то, что заставили грызть ее обледенелую - получайте, вы же пришли за ней. "Никогда вам здесь не будет покоя" - так хрипел по- немецки русский парнишка из интеллигентой семьи, умирая под вашими пытками . По хрена вы вообще к нам пришли, уроды?

Он вдруг оживился и выдал мне единственное, на что сейчас, видимо, был способен - жесточайший в его глазах аргумент:

— Если бы не летнее наступление… Да! На Германию бы напал ваш Сталин. Мы только предупредили его удар.

"Вот какой пропагандой их нашпиговали..."

— Ах, невинные арийские овечки! - взвизгнула я. - Как же вам было страшно, что вы полезли первыми на рожон?! Вы так боялись Сталина, что полгода скапливали свои войска на нашей границе, вы так тряслись от страха, что в первые же дни войны разбомбили наши ближайшие аэродромы, а подбираясь к Москве грабили и терзали местное население.

У меня в горле першило, и дальше я говорила сипло:

— Ну, напали бы мы на вас, пусть даже так, хотя это вряд ли, тогда бы вы с чистой совестью дали Сталину по зубам, вы же были готовы. У вас же самая великая армия была, вы пол-Европы себе захапали, гады… нет, вам еще в "Третий Рим" захотелось, Гитлеру лавры Наполеона не давали покоя... А чем закончил Наполеон?

Он уже не слушал меня, вдруг отмерз и понес свою ахинею, как заведенный:

— Это ты ничего не знаешь! Главы наших государств заключили сделку по разделу Польши, мы были союзниками, а потом что-то пошло не так.

— И за просчеты властей вам нужно было на цыганских детях испытывать фосфорные ожоги? Нелюди!

Меня трясло, кажется, Отто чувствовал себя не лучше. Мы с остывающей злостью смотрели друг на друга, не понимая, как нам быть дальше. Я решила хоть немного вернуться в реальность:

— Скажи, ну, ответь честно, ты… если тебя убили, почему ходишь тут и несешь всякую чушь, кто тебя воскресил, какой-то придурок - архимаг вроде Барановского?

Отто недолго помолчал, потом сел на стул, обхватил опущенную голову растопыренными пальцами и начал говорить совершенно без эмоций, монотонно, словно зная свою речь наизусть, словно он уже тысячу раз проговаривал эти слова сам себе:

— Девятого апреля пал Кенигсберг. Кольцо вокруг столицы смыкалось. В составе девятой немецкой армии я должен был защищать свой участок в шестидесяти километрах от Берлина, на левом берегу Одера. Это случилось в ночь на шестнадцатое апреля, нас вдруг ослепили светом прожекторов и начался артобстрел.

А потом я увидел вспышку света прямо перед собой, и время словно остановилось, а затем начало двигаться со скоростью улитки. Я поднялся во весь рост и смотрел как в мою сторону летит раскаленный стальной цилиндр, он приближался с глухим ревом и я понимал, что через несколько мгновений меня просто не будет, я закрыл глаза и уже ощущал жар возле самого лица, как вдруг сам полетел куда-то вниз… долго… очень долго, я почти не мог дышать, в голове раздавался свист… а когда снова открыл глаза, то увидел, что лежу на своей кровати в Дуйсбурге.

Уже рассветало. Я встал с постели, подошел к столу и разглядел дату на календаре - 30 ноября 1940 года. Я решил, что сошел с ума, и у меня начались галлюцинации, как это порой бывало у матери. Но я оказался хитрее Эльзы Грау, я никому ничего не рассказал, иначе бы отец и от меня избавился. Мать не умела ничего скрывать, она хотела поделиться - всем, что видела наяву и во сне... А ее сочли нездоровой и убрали.

— И что же получатся, ты живешь заново, все эти дни - месяцы, заранее зная, что произойдет и все сходится - один в один без малейших изменений? - хрипло спросила я (лишь бы что-то сказать).

Отто медленно поднял голову и посмотрел на меня с недобрым прищуром:

— Пока - да, все идет так же… по большому счету. Правда, в той жизни я не служил у Вальтера и не общался с Францем. Да и тебя мне знать не приходилось, русская...

— Но если ты знаешь все наперед, надо же что-то делать, Отто! - стиснув пальцы перед собой, горячо лепетала я. - Надо предотвратить войну.

— Да, неужели? - ехидно переспросил он. - И как только додумалась до такого? Мне и в голову не пришло.

Он будто издевался, придя в себя и уже знакомо посмеиваясь над моей наивностью. Но я не сдавалась.

— То есть ты собирался просто день за днем жить как прежде, и в конце вернуться на свои позиции под Берлином, где тебя снова найдет наш снаряд, да?

— Ну, не совсем ждать и ничего не делать! Ты такая глупая. Кое-что я уже пытаюсь изменить. Ха-ха...

— И что именно?

Сперва я решила, что Отто хочет остановить войну, хотя как он это мог сделать, совершенно не понятно, - но то, что услышала от него потом, заставило содрогнуться от ужаса.

— Думаю, что уцелел не случайно, на меня возложена особая миссия, - конечно, меня вернули не зря. Я отлично помню каждый рапорт, каждое донесение - наступление, поражение, потери… все, все, все! И самое главное, удалось убедить Вальтера, что у меня пророческий дар и я предвижу будущее. Вальтер мне теперь верит, а он не последний человек в штабе и он сможет… да-да, русская, он сможет многое изменить, повлиять на перелом событий в нашу пользу.

От его слов перед глазами потемнело. До меня наконец дошло. Просто уму не постижимо, что планировал Грау. Он надеялся изменить ход истории, обеспечить Германии победу, взять реванш в катастрофе, которая стоила миллионы человеческих жизней с обеих сторон. Какой чудовищный цинизм.

А если… О Господи! Если Отто все-таки прав? Вдруг я сейчас нахожусь в параллельной реальности, где победа Рейха возможна и Гитлер все же возьмет Москву? Мне-то как быть… за неделю до начала вторжения?

— Знаешь, Отто, мне сейчас кажется, что у меня тоже есть особая миссия. Может, я должна тебя убить? Чтобы ты никому ничего не сказал о ходе сражений, о ключевых моментах Второй мировой, чтобы все шло своим настоящим историческим чередом. Весь этот ужас, вся эта боль.

Он вдруг громко расхохотался и хлопнул себя по колену раскрытой ладонью, его глаза были совершенно сумасшедшие. Я сползла по стене на пол и сжалась в комочек, обняв руками колени, подтянутые к груди. Мне было очень страшно, в груди горело и пересохло во рту, а он стоял надо мной, слегка шатаясь от волнения, открыто торжествовал.

Отто.

Да, я ей все рассказал! Она меня вынудила, она меня довела, и я не сдержался. Когда она произнесла это жуткое слово «Сталинград», я словно обезумел, там ведь погибнет Ганс - мой лучший друг. Тот самый Ганс, которого я уже сейчас не могу видеть спокойно.

А потом вдруг стало легко. Я искренне удивился, насколько почувствовал себя свободным, когда просто рассказал все то, что со мной случилось другому человеку. Вот этой упрямой русской девчонке, даже если она ничего не поняла. Это ведь никто не может понять. Потому я и молчал.