Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 4

— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?

— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.

Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.

— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.

Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.

— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.

Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.

— Это что?

— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.

— Это не водка.

— Та у этих немцев все через орднунг.

Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.

— Всё? — спросил лейтенант.

— Всё. Остальное — когда дойдём.

— До Столбцов?

— До Берлина.

Вятка засопел.

— Прокудин, вы опять смеётесь?

— Я, товарищ лейтенант.

— Над чем?

— Над Берлином.

Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.

— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.

— Так точно.

— Это приказ.

— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.

— Ну.

Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.

Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.

Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.

А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.

Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел — он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.

Я подошёл. Вятка за мной.

Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.

А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.

— Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.

— Там мёртвый.

— Его не надо, бери пулемет.

Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.

— Об кузов, — сказал он. — Точно об кузов.

И полез.

Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.

— Держи.

Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет — в танке они не нужны.

— Там ещё диски, — сказал Вятка из люка. — Четыре. В укладке. И граната. Брать?

— Всё брать.

— Ну.

Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.

Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.

— Сошек нету.

— Сделаем.

— Из чего? Из бочки?

— Из проволоки. Или из жерди — ты уже вполне плотник.

Он не ответил. Сидел, смотрел на реку. Потом сказал:

— Мне его видно было. Который внутри. Он на рычагах сидел.

— Знаю.

— Молодой.

— Знаю, Вятка. Пулемёт возьмём — значит, он не зря сидел. Бросим — зря.

Вятка подумал. Долго.

— Ну, — буркнул он и встал.

С переправой вышло не так, как я рассчитал.

Лейтенант сидел на песке у танка, я привязывал диски ДТ к коробке Вятки ремнём с мёртвого танкиста, когда сверху, с того берега, из-за обрыва, пришёл звук. Не гул — вой. Тонкий, как бормашина, и сразу очень близко.

— Ложись!

Лёг лейтенант. Лёг Вятка. Я лёг под гусеницу.

Самолёт прошёл над рекой на высоте сосен — серый, с жёлтым носом, с чёрными крестами на крыльях, — и по воде впереди него встали два ряда фонтанов. Не по нам. По броду. По коровьей тропе, по которой сейчас никто не шёл. Потом он ушёл за наш берег, развернулся, и вой пошёл обратно.

Второй заход — опять по броду. Фонтаны, песок, и ещё по обрыву на том берегу, откуда посыпалась земля.

— Довнар! — Лейтенант лежал на песке и держался за трёхлинейку. — Стреляйте!

— Товарищ лейтенант, по нему из рогатки эффективнее.

— У вас пулемёт!

— У меня пулемёт на сто метров, а он на триста и на четырёхстах в час. Не попаду, а он — обидится.

Третьего захода не было. Вой ушёл на восток, стих.

Лейтенант поднял голову.

— Он что, по пустому броду?

— По пустому.

— Зачем?

— Затем, чтобы по нему никто не пошёл. — Я вылез из-под гусеницы. — Значит, там, куда он полетел, кто-то есть. Наши.

Наши пришли через полчаса.

Сначала — пыль на дороге на том берегу, за обрывом. Потом — голоса, ржание, скрип. Потом на спуск к броду выехала подвода. За ней ещё одна, с пушкой на прицепе, маленькой, с щитом. Потом люди — человек тридцать, в пилотках, с винтовками, вразнобой. Впереди шёл лейтенант — молодой, без фуражки, с планшетом, и махал рукой.

Они заходили в воду. Лошади упирались. Кто-то крикнул, кто-то выматерился, и всё это медленно поползло к нам через реку.

Я вышел на песок и стал ждать.

Молодой лейтенант вылез первым, мокрый по грудь, и увидел танк, потом нас.

— Кто такие?

— Пулемётчик Федя. Ефрейтор Довнар, третий… — я не помнил номер полка и не стал придумывать. — Расчёт ДП, красноармеец Прокудин, лейтенант Кожемяко. Идём от Лиды.

— Артиллерист Гусев. — Он оглядел нас, лейтенанта с ногой, пулемёты. — Богато живёте.

— Не жалуемся.

— Это чьё? — Он кивнул на MG-34, который стоял прислонённым к гусенице.

— Наше.

— Откуда?

— Лежало.

Он посмотрел на меня. Я на него.

— Далеко идёте, товарищ лейтенант? — спросил я.

— Столбцы. Там сборный пункт, говорят. — Он оглянулся на своих. Подвода с пушкой застряла посреди брода, вокруг неё толкалось человек десять. — Если дойдём.

— Дойдёте. Пушка у вас есть, что ещё надо?

— Снарядов надо. Их нет.

— Херово, — посочувствовал я.

Он не засмеялся. Он был мокрый, у него застряла пушка, и ему было не до этого.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. — Есть предложение. У вас две подводы. У нас один лейтенант с ногой, который до Столбцов на костыле не дойдёт, и один пулемёт, который нам не унести.

— Какой?

Я показал на MG-34.

— Вот этот. С двумя коробками лент. Триста патронов. Работает.

Гусев посмотрел на пулемёт. Долго. Потом на своих — винтовки, подвода, пушка без снарядов.

— Стрелять из него кто будет?

— Я покажу. Там рукоятка, там курок, там лента. Остальное само.

— А лейтенант ваш — на подводу?

— На подводу. И коробка. И пулемётчик Федя с Вяткой рядом пешком, чтобы вам веселей было.

Он думал.

— А второй немецкий? — спросил он.

— Второго нет.

— Я вижу второй.

Второй лежал у лейтенанта Кожемяко на коленях. Лейтенант держал его как журнал.

— Товарищ лейтенант, второй — это личное оружие лейтенанта Кожемяко. Он учитель географии, и пулеметом дисциплину до войны поддерживал. Он с ним не расстанется, он к нему привык.

Кожемяко поднял голову и подтвердил:

— Я привык.

Гусев посмотрел на него, на очки с треснувшей линзой, на ногу.

— Ладно, — решил он. — Один. И ленты. Грузите.

Подвода с пушкой вытащилась к обеду. Кожемяко ехал на первой, сидя на мешках, с MG-34 на коленях и с моим ДП рядом, потому что ДП на подводе — это тоже пулемёт, а мне на плече хватало ДТ. Вятка шёл рядом с подводой, положив руку на борт, как на плечо. Артиллеристы шли вразнобой и на нас косились — на пулемёты, на диски, на лейтенанта, который сидел, как на экзамене.