Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел - Страница 3

— Вятка, ты полегче быть не мог?

— Мамка не могла.

Бочку оставили. Вятка оглянулся на неё с сожалением.

Гул за спиной стал ближе. И стрекот, третий, тоже. Возвращался.

Я ударил по стартеру. Завёлся с полоборота.

— Товарищ лейтенант, держитесь, но штабное имущество держите еще крепче.

— Довнар, это тушёнка.

— Вот я и говорю.

Вятка обхватил меня сзади так, что я не мог вдохнуть.

— Ну что, Федь. Живём?

— Живём.

Я дал газу.

Три с половиной диска. Три ленты чужих. Тридцать два до Немана.

Глава 2

Просека кончилась через три километра. Дальше мотоцикл шёл по колее лесовозной дороги, и колея была такая, что коляска с лейтенантом взлетала на каждом корне.

— Довнар.

— Товарищ лейтенант.

— Тушенка скачет все сильнее.

Я оценил, но трясти ногу лейтенанта поменьше нельзя:

— Тише не могу, сзади стрекочет.

Сзади не стрекотало уже минут десять. Я это знал, лейтенант это знал, Вятка сзади сопел на каждой кочке.

— Довнар, он отстал.

— Он не отстал, он за друзьями поехал. Друзья на грузовиках. Грузовики по лесу не ходят. Значит, идём по лесу, пока лес есть.

— А потом?

— А потом лес кончится.

Лес кончился ещё через два километра. Колея вышла на опушку, и дальше была картошка — ровная, зелёная, до самой деревни. Деревня стояла на пригорке: хаты серые, крыши соломенные, над одной — аист на колесе, ещё один. Между нами и деревней — ни души.

Я заглушил мотор.

Тишина. Комары. Далеко слева, за деревней, что-то ухнуло — один раз, глухо, как дверь в подвале.

— Костёл видите? — спросил лейтенант, разворачивая карту на коленях.

— Вижу. — Белый шпиль торчал за крышами.

— Это Ятра. Значит, мы правее, чем я думал. — Он повёл карандашом. — Неман — вон там, за деревней. Восемь километров. Мост вот здесь, у Щорсов.

— Мост нам не надо.

— Почему?

— Потому что мосты сейчас у всех одни и те же, товарищ лейтенант. Кто первый приехал, того и мост. А приехали не мы.

Вятка за спиной потянулся, и мотоцикл качнуло.

— В деревню? — спросил он.

— В деревню. Только не на этом. — Я слез. — Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что — лейтенант командует, ты сопишь.

— Я и так соплю.

— Вот и не останавливайся.

Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.

— Довнар, а если в деревне немцы?

— Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет — не верьте.

— Это неправда, — сказал Вятка.

— Вот видите, — развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.

Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.

Я подошёл. Он подвинул ведро.

— Пей, солдат.

Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.

— Немцы были? — спросил я.

— Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. — Он посмотрел мимо меня, на лес. — Обратно проехало два. Быстро ехали.

— Ну и ладно.

— Ну и ладно, — согласился он.

Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.

— Откуда сам?

— Заболотье. Бобруйские.

— Знаю. — Он кивнул. — Далеко тебе.

— Ничего, я не спешу.

— Спешишь, — не поверил он.

Я поставил ведро на сруб.

— Мне на Неман надо. Не через мост.

— Через мост тебе не надо, — согласился он. — Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. — Он показал подбородком за хаты. — По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, — направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.

— Спасибо.

— Не за что. — Он не сдвинулся с места. — Патронов нет лишних? Винтовочных.

— Зачем?

— От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Че бы нет, — пожал я плечами и подарил деду обойму.

— Благодарствую, — убрал он в карман. — Живы будете — свидимся. Ты как звать?

— Пулемётчик Федя.

— Бригадир Костюк. — Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. — Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.

Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.

— Мужик как мужик, — сказал Вятка, когда я закончил рассказ.

— Мужик как мужик.

— Зря патроны дал, — пожадничал лейтенант.

— Может и зря, а может и нет, — развел я руками.

— Подозрительный. Стоял, не боялся, — заметил лейтенант. — Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.

— Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, — заявил я. — Вы — с картой, а мы с Вяткой — без.

— Это устав.

— Вот и подозрительно.

Он засмеялся в нос и сразу сморщился — нога.

Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.

Я заглушил.

— Ну всё, — вздохнул Вятка.

— Всё.

— Жалко.

— Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.

Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.

— Довнар, восемь километров.

— Семь, а было-то двадцать.

— Я не дойду.

— Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.

— Че?

— Костыль лейтенанту.

Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.

Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.

— Не унесём, — подлил он пессимизма.

— Унесём.

— Довнар, посчитайте. Прокудин — коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты — ещё девять, плюс ваш пулемёт — одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один — двенадцать, две коробки лент — восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий — некому.

Я посмотрел на него.

— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?

— Географию. Но считать в школе учат всех.

— Второй понесёте вы.

— Я?

— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.

Он открыл рот. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.

— Как любой инструмент — с любовью.

Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.

— Всё берём?

— Всё.

— Правильно, — решил он и начал грузиться.

Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.

Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.

— Здесь, — сказал я.

Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.

— Вятка. Тушёнку.

Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.

— Это чего?

— Мясо. Написано.

— Где?

— Не знаю, где. Но должно быть.

Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.

— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.

— Поищи еще, — предложил я.

Вятка поискал ножом:

— Фрукт какой-то.

— Тоже хорошо.

Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.