Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 44

— Читал.

В школе на уроках литературы. И два фильма смотрел, и мультик какой-то, и мем «Киса, я хочу вас спросить как художник художника» видел раз четыреста. Вслух, понятное дело, ничего этого говорить было нельзя.

А над головами у обоих уже проступило, бледно, в углу зрения:

Бабель Исаак Эммануилович. Уровень 31. [род занятий: писатель, драматург, сценарист]

Петров Евгений Петрович (Катаев). Уровень 26. [род занятий: писатель, журналист]

Тридцать один. Выше Ядвиги Каземировны на десяток. Писатель, который видит людей насквозь, для игры, выходит, стоит как полковник разведки.

И тут же, без спроса, в голову полезло то, что я знал про них и чего не знали они. Бабеля возьмут в мае тридцать девятого, на даче в Переделкине, и расстреляют в январе сорокового. Петров разобьётся летом сорок второго, на самолёте из осаждённого Севастополя. А Ильф, которого тут нет, не доживёт и до тридцать восьмого — туберкулёз.

Я стоял на солнечном бульваре и смотрел на двух живых людей, как на уже умерших. Так себе ощущение. Хуже, чем с Троцким: того хоть не жалко.

— Пошли, — Зоя уже тянула меня к ним. — Пошли возьмем автограф! Они редко в Одессе бывают, все по столицам, да заграницам. Пошли, ну пожалуйста!

— Зой, неудобно…

— Неудобно спать на потолке, одеяло падает!

Подойти мы не успели. Петров обернулся на Зоин шёпот, скользнул взглядом по мне — и зацепился. За орден. Красное Знамя на гимнастёрке комвзвода — это как белый рояль посреди степи. Журналист такое пропустить не может, у него это в пальцах.

— Товарищ командир! — Петров шагнул навстречу, приподнял кепку. — Простите бесцеремонность. Красное Знамя? У взводного? В мирное время? За что, если не секрет?

— Секрет, — развел руками я — Хотя вся Одесса и так знает. Перестрелка с контрабандистами на Днестре.

— Ах, да, газеты писали, но без деталей.

Бабель, который до этого разглядывал нас поверх очков, улыбнулся одними губами.

— Женя, я тебе сколько раз говорил. В Одессе все детали на Привозе. — Голос у него был глуховатый, с одесской подливой, которую никакая Москва не вытравила.

— Исаак Эммануилович, — Зоя покраснела до ключиц. — Вы меня не помните… Я с кинофабрики, из декорационного…

Бабель посмотрел на неё внимательно, как смотрят на картину, которую где-то уже видели.

— Помню руки, — сказал он. — Руки в краске, а ногти чистые. Такое не забывается. Вы в прошлом году бутафорские бочки старили.

Зоя, по-моему, перестала дышать. Бабель повернулся ко мне.

— А вы, товарищ командир, выговор у вас не наш. Московский?

— Акаю?

— Да. — Он кивнул на Зою. — Вы правильно сделали, что нашли здешнюю девушку. Приезжему в Одессе без переводчика никак. Вам говорят «я вас умоляю», а вы думаете, что вас умоляют.

— А Ильф? — выпалила Зоя, повернувшись к Петрову. — Он тоже здесь?

— Ильф в Москве, — Петров развёл руками. — Нас, девушка, обычно выдают комплектом, как калоши. Но сегодня я по одному.

Я засмеялся.

— А про Бендера будет ещё?

— Бендера мы зарезали бритвой, потом воскресили, потом ограбили румынские пограничники. — Петров загибал пальцы. — Человек переквалифицировался в управдомы. Имеет право на покой.

— Жалко, — вздохнула Зоя.

— Нам тоже, — сказал Петров. — Кормил нас, подлец, поил и вдруг все, давайте заново напрягайтесь.

Бабель всё это время смотрел на меня. Не на орден — на лицо. У меня от этого взгляда зачесалась спина между лопатками, как на учениях, когда знаешь, что за тобой наблюдают в бинокль, а откуда — не видишь.

— Ося, пойдём, — Петров потянул его за рукав. — Нас ждут у Катаевых, мама блины напекла.

— Пойдём. — Бабель попытался приподнять шляпу, которой у него не было, просто рука сама дёрнулась к голове. — Прощайте товарищи! Вы очень гармоничная пара.

И они ушли по бульвару, к лестнице: высокий, размахивающий руками, и плотный, с руками за спиной.

Зоя стояла и светилась. Отца, письмо, Печору, мой проклятый «способ» — всё это смыло за пять минут.

— Он меня помнит, — сказала она. — Коля! Бабель помнит мои бочки!

— Слышал. Чего автограф не взяла?

— Ой! Из головы вылетело…

— Догнать?

— Не надо, пойдем уже.

Мы пошли вдоль парапета, и тут её прорвало. Она говорила без остановки, как будто кто-то выдернул пробку.

— Они же совсем разные, ты заметил? Даже стоят по-разному. — Она взяла меня под руку. — Бабель — это масло. Густо, мазок на мазок, краску не жалеет, у него каждая фраза — хоть в раму вешай. Беня Крик у него в кремовом костюме и в штиблетах цвета бычьей крови, а какой там на самом деле был Япончик? Бандит и бандит. А все верят, что король! Он Молдаванку так раскрасил, что мы сами теперь на неё смотрим его глазами. А у Ильфа с Петровым — перо и тушь. Как в «Крокодиле». Штрих, штрих, и готово, и ты хохочешь. А потом приглядишься — злое же. Про Кису, про этих, из «Вороньей слободки»… Смешно, пока не узнаешь в них соседей.

— А Бендер?

— Бендер наш. — Она даже приостановилась, настолько это было очевидно. — Сын турецкоподданного, ну конечно. У нас таких на Привозе каждый второй, только таланта у них нет, одна наглость. Говорят, что Ильф с Петровым Бендера с Осипа Шора писали. Был такой жулик из Никополя, жил в Одессе. Учился в Петрограде, после чего пешком вернулся в голодную Одессу. Гастролировал. Потому его и жалко, когда его бритвой. Хотя он и жулик…

— А тебе кто больше нравится?

Зоя подумала. Всерьёз, наморщив лоб.

— Бабель, — сказала она, — когда грустно. А Ильф с Петровым — когда очень грустно.

И тут же погасла. Вспомнила, что сегодня как раз очень грустно. Замолчала, отпустила мою руку и стала смотреть вниз, на порт, где разгружали какой-то пароход и кран носил над палубой сетку с ящиками.

— Отвези меня домой, Коль, — сказала она. — Мама одна там.

* * *

Во дворе на Молдаванке стирали.

Всем домом разом, в воскресенье, потому что в будни некогда, а воду из колонки давали, по словам тёти Пёси, «когда у водопровода настроение». Посреди двора дымила летняя плита, сложенная из кирпичей, на ней в двух баках кипело бельё, и пар поднимался до вторых галерей. Вокруг стояли корыта, оцинкованные, на табуретках. В каждом корыте — ребристая доска, и над каждой доской — женщина с засученными рукавами, и все тёрли, тёрли, тёрли. Серые куски хозяйственного мыла ходили по рукам, от плиты несло щёлоком и мокрым полотном. Через весь двор, от галереи к галерее, провисли верёвки, подпёртые рогатинами, и на них уже качались простыни, наволочки, кальсоны, детские рубашонки, пеленки. Под бельём носились дети, и каждый раз, когда кто-то из них задевал простыню, со всех сторон неслось смешное:

— Фима, ещё раз тронешь простыню, я тебя выстираю вместе с ней и повешу сушиться на прищепки!

— Шоб ты так в школу бегал, как ты тут бегаешь!

— Изя, иди домой, мама уже соскучилась тебя бить!

Тётя Пёся восседала у самого большого корыта в том же халате, что и в прошлый раз, и доску держала так, будто собиралась ею кого-то воспитывать.

— Ой, Зоечка! — закричала она, увидев нас и не прекращая тереть. — И командир! Николай, я вас умоляю, почему вы еще не полковник? Зоечка достойна бОльшего!

— Тётя Пёся!

— Все, молчу, молчу…. — Она выжала наволочку одним ловким движением, закричала соседке. — Мадам Пругер! Как вы стираете? Это же позор, вы нервируете весь дом. Ну кто кладет столько синьки?

— Зачем вообще ее кладут? — тихо спросил я Зою. Техпроцесс мне не было понятен от слова совсем.

— Синька — это такой краситель. Ультрамарин или берлинская лазурь, в шариках или в порошке — пояснила девушка — Белая ткань со временем желтеет: от стирок, от мыла, от старости. Синий и жёлтый — противоположные цвета, и если добавить к жёлтому чуть-чуть синего, они гасят друг друга. Глаз видит не жёлтое и не голубое, а белое. Только если добавить синьки больше чем нужно, простыни становятся сразу голубыми.