Красный код. Том 3 (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 43

— Точно случится?

— Зуб даю!

Пан спохватился, погрозил мне пальцем — Золотишко при мне останется. Любой другой на выбор. Но и ты заклад какой-нибудь дай!

— Да у меня и нет ничего. Не нажил богатств.

Дашка пренебрежительно на меня посмотрела, потащила Зою окунуть ноги в море. Небось, сейчас ей по ушам проедет какой я бесперспективный. «Да не женится он на тебе!».

Они шли к кромке, слегка повизгивая, держась за руки, — и я смотрел им вслед, на две фигуры на фоне тяжёлого синего моря, и думал, что вот сейчас, в эту минуту, всё почти хорошо.

Почти.

Потому что Зоя была какая-то не своя. Глаза грустные, трепотня Дашки сейчас ляжет на унавоженную почву. Я это чувствовал. Что-то её грызло, и я догадывался что: разбирают декорации, кончается наше единственное дом-убежище. И над всем этим — властная мамка и отец, про которого она не заговаривала никогда, но который всегда был где-то рядом, тенью, за плечом.

— Не веришь ты, Ковалев, в мировую революцию — сделал вывод Пан, покача головой — А зря! Товарищ Сталин нас учит, что…

И дальше лекция на десять минут, которую я пропустил мимо ушей. Наслушался уже. Только кивал в нужных местах и позевывал.

Девушки вернулись, мокрые до колен, растёрлись полотенцем. Пан с Дашкой затеяли спор, где лучше жаренные бычки — на Ланжероне или на Аркадии, — спор был вечный и явно любимый. Наспорившись, предложили сыграть нам в карты. Мы отказались. На нас махнули рукой, опять пошли купаться.

Я подвинулся ближе к Зое. Она сидела, обхватив колени, смотрела на море и молчала.

— Ты чего сегодня как в воду опущенная? — спросил я тихо. — С самого утра.

Она помолчала, потом сказала, не оборачиваясь:

— Письмо от отца пришло. Утром.

Я ждал.

— Плохо ему, Коль. Совсем плохо. — Она подобрала с песка ракушку, повертела, отбросила. — Осколок этот его, в лёгком, с шестнадцатого года. В Печоре сыро, холодно, топят через день. Он кашляет кровью. Пишет, что пустяки, что весна, скоро оттает — станет легче. А почерк видел бы ты. Раньше у него буквы как были, ровнюсенькие, выверенные — а тут ползут.

— Ровные буквы, — сказал я. — Это у вас семейное, у тебя тоже.

— У меня от него. — Она чуть улыбнулась, впервые за день, и улыбка тут же погасла. — Он меня и научил. Сажал маленькую, давал перо и линейку, и чтоб буква к букве. Говорил: рука должна слушаться, дочка, всё остальное приложится.

— Он кто был-то? По службе…

Зоя покосилась на меня, потом на Пана с Дашкой — те брызгали друг в друга водой.

— Офицер. Я говорила.

— Пехота?

— Командир броневика. — Она сказала это почти с гордостью, тихо, только мне. — У него была машина не с пулеметом, как у всех, с пушкой! Гарфорд. Их всего несколько было на весь фронт, это редкость страшная, туда брали самых грамотных. Он понимаешь, он ещё до войны в институте учился, на инженера. А потом война, и его — в броневые роты, потому что мотор знал.

Я слушал и понимал, что мне это очень интересно. Куда интереснее, чем следовало бы показывать.

— И на этой машине его и ранило?

— Под ней. Осколком, навылет через борт. Ему же и ногу перебило, когда он вылезал. Мама рассказывала — привезли почти мёртвого, все сказали, не жилец. А она собрала.

— И после войны он что?

— А после войны кому нужен офицер из бывших? — Зоя пожала плечами, и в этом жесте была вся её семья. — Сначала не трогали. Он на судоремонтный завод пошёл, по своей части — моторы, машины. Даже вроде чертил что-то новое, его ценили. А в двадцать восьмом всё равно вспомнили, кто он и откуда. И покатилось. Лишили прав, потом выслали. Сначала недалеко, а через год, зимой — уже в Печору.

Инженер. Механик. Броневик Германской, потом завод потом чертил что-то новое…

Я сидел на горячем песке, смотрел на синее холодное море и складывал в голове совсем не пляжные вещи. Похоже игра мне на что-то намекает. Но никаких пушей и системных сообщений не было. Догадывайся, как хочешь.

Стоп, Ковалёв. Зоя про отца говорит, а ты про игру думаешь.

Я поймал себя на этом и мне стало неприятно. Потому что второй раз за неделю я делал в уме одно и то же: слушал человека и прикидывал, куда его приспособить.

— Зой, — сказал я.

— М?

— Хочешь, настроение подниму?

— Давай, — откликнулась она устало. — А то у меня оно сегодня где-то на дне вместе с бычками.

Я помолчал секунду. И решился.

— Есть у меня один способ. Твоего отца вытащить.

Зоя обернулась.

И глаза у неё стали квадратными.

Глава 26

Зоя пытала меня всю дорогу с Ланжерона.

Я усадил её позади, завёл ТИЗ, и мы полезли в гору, к городу, по булыжнику, который вытряхивал душу вместе с тёплым пивом. Мотор ревел. Зоя перекрикивала мотор.

— Какой способ⁈

— Потом!

— Ты с кем-то говорил? С начальством? У тебя знакомый в НКВД?

— Вроде того

Мотоцикл подбросило на выбоине, Зоя клацнула зубами, вцепилась в меня и продолжила ровно с того места, где её прервали:

— Ты кому-то писал? Коля, прошения не работают! Мама три раза писала, в Москву, Калинину! Ей даже не ответили!

— Зой, я за рулём.

— Ты за рулём, а я с ума схожу!

На Пушкинской пришлось встать, пропустить трамвай. Он полз мимо, звенел, на подножке висели пацаны, и один показал Зое язык. Она не заметила. Схватила меня за рукав, развернула к себе.

— Одно слово. Скажи одно слово, и я отстану.

— Не могу.

— Коля!

— Там не мои секреты. Если я начну рассказывать, способа не будет. Просто поверь, я этим уже занимаюсь, неделя другая и все прояснится.

Она смотрела на меня снизу, и я видел, как у неё под косынкой бьётся жилка на виске. Потом она отвернулась и стала наматывать на палец конец косынки. Наматывала, пока палец не побелел. Трамвай ушёл. Сзади засигналила полуторка.

— Ладно, — сказала Зоя в сторону. — Но если ты мне соврал…

— То что?

— Не знаю. Придумаю.

— Нет, давай, скажи как накажешь!

— Коля! Тебя водитель ждет…

Я тронулся. Она молчала до самого бульвара, и это было хуже крика.

* * *

Мотоцикл я бросил у ограды, под присмотр чистильщика обуви: за гривенник он обещал стеречь «как родного», а за пятиалтынный — ещё и надраить мне сапоги. Заплатил пятиалтынный. Имею право, я теперь богатый, получил зарплату в финчасти.

Бульвар над портом Зоя называла Николаевским, как все местные, хотя на табличке значился какой-то товарищ Фельдман. Одесса вообще переименованиям не сопротивлялась. Она их просто не замечала. Дерибасовскую пятнадцать лет как записали улицей Лассаля, и за эти пятнадцать лет её так никто и не назвал.

Народ гулял по-воскресному, парами, семьями. Няньки с колясками, моряки с барышнями, старики на скамейках с газетами, которые никто не читал: их держали, чтобы было за чем прятаться от солнца. Полно было шахматистов — играли почти на каждой скамейке. Внизу, в порту, гудел пароход. Пахло акацией, которая ещё не зацвела, но уже обещала.

Зоя шла рядом и смотрела под ноги. Я прикидывал, как бы её растормошить, и ничего путного не придумал. Не рассказывать же про одноразовую ачивку с гипнозом. У меня свербело насчет прокачки интеллекта, все никак не могу придумать, как подступиться. Учить язык? Сразу норвежский? И тут она дёрнула меня за рукав так, что я чуть не потерял фуражку.

— Смотри! Смотри! Да не туда! У скамейки, двое!

У парапета стояли двое мужчин. Один — плотный, невысокий, в круглых очках, с лбом, который давно отвоевал себе большую часть головы у волос. Лёгкое пальто, хотя жарко, руки за спиной. Он слушал. Второй — высокий, чернявый, в кепке, говорил за двоих, размахивал руками и сам же смеялся над своими словами. Человек-оркестр.

— Это Бабель, — прошептала Зоя. — Второй Петров. Который Евгений. Ты читал «Двенадцать стульев»?