Танкист. 1941. Том 1 (СИ) - Март Артём - Страница 38

— Остался. Да только… Только Дима до сих пор лечится. И… И уже никогда прежним не станет.

Мы немного помолчали. Однако лейтенант всё же не смог удержать свой голос.

— Комбат Полуянов на меня тогда в блиндаже так орал — земля из наката сыпалась. Сказал, я и машину, и экипаж чуть не сгубил, потому что у меня вместо мозгов — параграфы. Климов дело завёл… Если б не эта вылазка… — Симонов снова помолчал, будто бы не зная, какое слово подобрать. — В общем… В общем плохо мне было бы… понимаешь?

Я молчал. Не спешил перебивать лейтенанта.

— Я просто хотел как правильно… по уставу… — добавил лейтенант.

В боевом отделении КВ-2 было почти тихо. Лишь ветер иногда подвывал снаружи, облизывал могучее орудие машины, заглядывал в его тёмное жерло.

— Послушай меня, Анатолий, — спокойно, без тени прошлой злости, сказал я, и мой взрослый, веский тон заставил лейтенанта поднять взгляд. — Устав написан кровью, это верно. Но война тоже пишет свои правила. И они бывают гораздо жёстче, чем любой человек придумать может.

Симонов нахмурился, уставившись на меня своим неотрывным взглядом.

— На войне главное золото — это не параграфы в книжке, и даже не эти пятьдесят тонн ленинградской брони, — я похлопал КВ по металлу пола. — Главное золото — это люди, которые у тебя в экипаже сидят.

Симонов не выдержал моего ответного взгляда. Отвёл свой.

— Скажи, лейтенант, — спросил его я, — ты понимаешь, зачем я на ту пушку полез? Почему машину вперёд погнал?

Симонов слегка приподнял брови.

— Ну… Ну у нас приказ был… Ты… Ты хотел спасти машину, чтоб её не разули.

— Нет, — качнул я головой. — Железо можно заново сварить. На заводах ещё наклепают, — продолжал я. — А вот если ты людей из-за слепой строчки в приказе погубишь — тебе их никакой нарком обороны назад не вернёт.

Симонов непонимающе нахмурился.

— Экипаж нужно было спасать, Толя, — продолжил я. — Толку от машины нет, если у неё в нутре нет толкового экипажа. А экипаж, я скажу, у нас толковый. Вон как справились. Противник нас засёк, только когда мы двигатель завели. И просто так сидеть и смотреть, как нас немцы губят, я не собирался.

Симонов молчал, плотно сомкнув губы.

— Скажи мне, почему ты хотел меня застрелить? — спросил я.

Симонов быстро-быстро заморгал. Отвёл глаза.

— Ты… Ты извиняй, Витя… Бес меня попутал… Мне надо было…

— Почему ты хотел меня застрелить? — повторил я.

— Я…

— Ты испугался, — продолжил я, — что я машину к немцам укачу. Испугался не выполнить приказа. Не вернуть её Полуянову.

— Д-да… Наверное… — немного помолчав, согласился Симонов.

— Комбату мало было бы одной только машины, — возразил я. — Ему и экипаж нужен. Именно поэтому всем нам он второй шанс и дал. А я хотел выдернуть нам третий. Чтобы мы домой вернулись, Толя. Сегодня время такое, — продолжил я, — что за людей надо драться. Не за устав. Вот я и дрался. Все мы нынче дерёмся за людей. За наших людей, — я на миг встретился с Симоновым взглядом, однако он снова спрятал от меня свои глаза. — Только некоторые про это забывают под тяготами ежедневной военной рутины. А забывать нельзя.

Симонов молчал долго. Долго смотрел куда-то в сторону и вниз, на измазанную маслом и грязью броневую пластину пола.

— А я, видать, в тот раз забыл, — тихо сказал Симонов, — когда на Диму накричал, чтоб он мой приказ выполнил, — потом он поднял на меня глаза. Поднял смелее и открытее, чем раньше. — И вчера вечером… Когда на всех накричал без повода. Тоже забыл.

— Теперь уже не забудешь, — хмыкнул я.

— Не забуду, — серьёзно кивнул лейтенант.

Мы снова немного помолчали. Коровин, лежавший в углу, вдруг зашевелился и замычал. Пришёл в себя, поморщившись, но почти сразу взял себя в руки и замолчал, аккуратно пробуя на ощупь раненое плечо.

— Откуда, — прыснул вдруг Симонов, — откуда у тебя в голове только такие мысли берутся?

— Какие? — я тоже ухмыльнулся.

— Ну… Все эти… Ты ж пацан совсем. А… А рассказываешь про устав… Про людей. Про всё это.

Я улыбнулся Симонову. Вздохнул.

— Когда память теряешь, в голове много места свободного остаётся. Вот всякое-разное туда и лезет.

Внезапно я услышал на броне какую-то возню. Мы с Симоновым почти синхронно уставились на жерло раскрытого люка отделения управления.

Это младший политрук Линьков, пыхтя, залезал внутрь танка. Он задержался, чертыхнулся, пытаясь поправить свой ППД так, чтоб тот не цеплялся бубном за край люка. Потом, наконец справившись с пистолетом-пулемётом, всё же забрался на место мехвода. Перевёл дыхание.

— Сидите, братцы? — спросил он, шмыгнув носом от холода.

Симонов ему не ответил, вместо этого просто уставился на Линькова уставшими, чуть припухшими глазами.

— Ну как обстановка, товарищ политрук? — спросил я негромко.

— Обстановка, — он поправил ППД, перелез через кулису на место радиста. — Обстановка, прямо скажем, не ахти.

В башне тоже завозились. Кто-то кашлянул. Видимо, это Миша Цыган вместе с Лёшей Найденовым возвращались в танк.

— Не видно ничерта, — продолжил политрук, — фронт впереди, а где наши — на юге иль на севере — чёрт их знает. Да ещё и метель эта. В общем, не разберёшь, где находимся.

— Значит, потерялись, — констатировал я суховато.

— Потерялись, — немного помолчав, ответил политрук.

Просека окончательно растворилась в белой круговерти, и КВ-2 шёл вслепую, упрямо натыкаясь носом на скрытые сугробами пни.

Светомаскировочные фары машина потеряла ещё, видать, в первом бою, а потому приходилось двигаться едва ли не на ощупь.

В узком смотровом триплексе метель крутилась сплошной, бешеной стеной, за которой нельзя было разглядеть даже край танкового носа, не говоря уже об окружающей местности.

Симонов, заняв место командира, отчаянно пытался вести махину по приборам наблюдения, но сквозь заиндевевшие, обмёрзшие триплексы разглядеть, куда ехать, было невозможно.

Ситуацию адски осложняло то, что у меня на шлемофоне не было проводов ларингофа, а соответственно, и поддерживать связь с командиром я не мог.

Симонов орал команды сверху, в башне, но сквозь дикий рокот движка услышать их было практически невозможно.

Из положения вышли так: команды на лету перехватывал Мишка Цыган, и каждый раз ему приходилось лезть из башни ко мне и орать их мне прямо на ухо. Ну или хлопать меня по плечу, указывая, куда повернуть. Естественно, вся эта импровизированная система работала с задержкой и через пень-колоду.

— Витя! Давай туда… Тьфу, вернее… левее бери, левее! — истошно орал Цыган мне в самое ухо, запоздало передавая команду лейтенанта. — Симонов говорит, там чистый выгон!

Я резко рванул левый рычаг на себя, уводя пятидесятидвухтонного «Гиганта» в сторону.

Танк натужно взвыл, переваливаясь через очередной увал, и вдруг нос машины как-то неестественно, опасно провалился вниз.

Корма задралась, а левый борт выдал такой глубокий крен, что я аж напрягся.

Чуйка сработала быстрее мысли: под гусеницами не было твёрдой земли. Машина сползала в пустоту.

Вместо того чтобы выжать газ и соскользнуть окончательно, я со всей силы натянул рычаги, топнул по педалям главного фракционна и ножного тормоза.

КВ-2 судорожно, со страшным лязгом заблокировал траки и замер, упершись лобовым бронелистом в крутой, невидимый в метели обрыв.

— Витя! — снова заорал мне Цыган. — Что такое⁈ Что встал⁈ Симонов спрашивает!

Голос его уже подсел, и даже в шуме двигателя я слышал в крике Миши дерущую горло сипловатость.

— Там овраг! Не проедем!

— Чего⁈

— Овраг!

Миша кивнул и полез вверх.

Мда… Внутри рокочущего КВ не поболтаешь. Однако двигатель глушить я не рисковал. И так еле завели машину в прошлый раз, когда она сама заглохла. Подсевших аккумуляторов едва хватило, чтоб заново раскрутить стартер, и если снова заставить двигатель замолчать, мы рисковали просто застрять посреди этого непонятно чего.