Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 4

— Я говорю.

— Мало говорите, — Филатов поглядел на меня. — Они нынче за обедом уже считают, кто следующий.

И ушёл.

А я остался стоять и впервые за три месяца не знал, чего от него ждать. Он не сказал ни слова неправды.

Он и вправду прав. Он и вправду ничего не знает о моих делах с капитаном. И он совершенно прав в том, что человек его положения не должен узнавать про происходящее на корабле последним. Он мне не враг. Он мне хуже, потому что враг понятен.

Разговор этот я обдумывал два дня и ничего не надумал. А второго октября вышло жарче прежнего.

Ветер к полудню упал почти совсем, шлюп еле шёл, а палуба раскалилась так, что босиком по ней ходить стало нельзя. Работы шли своим чередом.

Я стоял под тентом у грот-люка и разбирал корпию с Прошкой, когда наверху что-то стукнуло. Глухо, тяжело — и следом закричали.

Я выскочил. На шканцах, у самого борта, лежал человек. Он лежал на спине, вокруг уже собирались люди, и кто-то расстёгивал ему ворот. Я подбежал и опустился на колени.

И увидел мундир.

Лейтенант Филатов лежал с закрытыми глазами; лицо у него было багровым, сам он не двигался. Я схватил его за запястье. Пульс частил так, что я сбился со счёта.

Я тронул ему лоб. Лоб был сухим и горячим, как печка.

Солнечный удар.

Глава 2

— В тень его, — распорядился я. — Живо.

Филатова подняли вчетвером и перенесли под грот, где от паруса лежала полоса тени.

— Вниз нести? — спросил кто-то.

— Ни в коем случае, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Внизу жарче, чем тут. Мы его снесём в парную и там уморим. Ворот. Галстук. Мундир долой.

Я опустился рядом на колени.

Мундир стягивали вдвоём и стягивали трудно. Офицерское платье в этом веке скроено так, будто его придумал враг человечества. Плотное сукно, высокий глухой воротник, галстук в несколько оборотов — и всё застёгнуто до подбородка, потому что расстегнуться при людях офицеру нельзя.

А он в этом сорок минут стоял на солнце при полном безветрии.

— Сапоги долой, — продолжал распоряжаться я. — Через ступни уходит жар.

Я положил ладонь ему на лоб. Потом на шею под ухом, потом под мышку. Везде было одно и то же. Сухо и горячо, как от печки.

— Прохор, потрогай, — подозвал я Прошку.

Он потрогал и отдёрнул руку.

— Горячий.

— А мокрый?

— Дык нет. Сухой.

— Вот это и есть самое скверное, что тут можно найти.

Все вокруг поняли ровно наоборот, и пришлось объяснять вслух — Прошке и всем остальным.

Покуда человек потеет, он охлаждается сам. Пот выступает, испаряется с кожи — и кожа стынет. А если человек перестал потеть, значит, тело сдалось. Котёл закрыт, а огонь под ним горит.

— Стало быть, ему полегчало? — спросил один из офицеров. — Раз не потеет.

— Нет, ваше благородие. Стало быть, ему хуже некуда. Воды. Вёдрами, забортной. Питьевую он будет пить, а лить будем морскую.

Матросы тут же притащили два ведра.

— Лейте на голову, на грудь, на шею. Не жалейте.

Первое вылили, и он дёрнулся.

— Дык, вашбродь, — сказал матрос с ведром, — вы его сперва обольёте, а после обмахивать станете? Так он же застынет.

— Не застынет. Холодит не сама вода, а то, что она испаряется.

Я взял кусок парусины.

— Покуда парусина просто лежит на нём, толку мало. А как погоним по ней воздух, вода начнёт испаряться — и вот тогда с него потянет жар.

— Как рубаха на ветру, — сказал вдруг Прошка.

— Точно так. Ты в мокрой рубахе на ветру стоял?

— Стоял. Зуб на зуб не попадал.

— Вот и ему то же устроим.

Взяли два куска парусины и стали обмахивать в четыре руки, время от времени меняясь, потому что работа эта выматывает за пять минут.

Скородумов в это время был внизу: у него с утра лежали трое снятых с работ, причём все трое свалились в один час.

А я взялся считать пульс. Частый и мелкий: сто тридцать шесть ударов в минуту. Дыхание поверхностное, как у загнанной собаки. Я поднял ему веко. Зрачки одинаковые и на свет реагируют, хотя и вяло. Это меня обрадовало.

При таком зное у человека спекается голова, и ежели зрачки станут разными, значит, там уже началось непоправимое. А покуда они отзываются на свет, есть за что бороться.

Я записал число пульса и поставил час.

Новицкий пришёл, когда мы лили третье ведро.

— Что у него?

— Солнечный удар, ваше благородие. Тело перестало справляться с жаром.

— Сухой?

— Ни на лбу, ни под мышками.

Он покивал и заговорил не о том, о чём я думал.

— Матроса вы выходили по-своему. Тут не матрос. Тут второй лейтенант. При офицерах, среди дня, на шканцах. И ежели он у нас помрёт под парусиной, отвечать буду я, а не вы.

Тут он был совершенно прав: всё, что я делаю, делается под его именем, и всякая моя ошибка ложится на его подпись.

— Что бы вы стали делать, ваше благородие?

— То, что делают.

Слова «кровь» не произнёс ни он, ни я. Мы оба знали, о чём речь: при ударе и приливе крови к голове кровь отворяют — так учат, и так поступил бы всякий лекарь Европы, включая Маршалла.

— У него пекло внутри, — сказал я. — А кровь — это то, чем тело гонит жар из середины к коже. Убавьте крови, и гнать станет нечем. И второе: у него пульс уже нитка, сто тридцать шесть и мелкий. Возьмём сейчас — он не проснётся.

Я приготовился к спору, а спора он не начал.

Постоял, глядя на Филатова, и вот тут я заметил то, чего не заметил бы месяц назад.

Новицкий стоял на самом солнце, без шляпы. Лицо у него было серое, с землистым отливом. И, стоя, он на секунду положил ладонь на грудь, слева, и тут же убрал.

Я отметил это и промолчал.

— Дозвольте четверть часа, ваше благородие, — вместо этого сказал я. — Я буду лить и считать пульс. Ежели через четверть часа не взмокнет лоб и пульс не станет реже, делайте по-своему, и мешать я не стану.

— А ежели взмокнет?

— Тогда мы его вытащим.

Новицкий помолчал.

— Считайте своё время, — сказал он наконец. — Подпишу я.

Уступкой это не было.

Примерно через семь минут Филатов застонал. Потом открыл глаза.

Тут началось скверное. Он не узнал никого.

Он мутно поглядел на меня, потом на матросов с парусиной и заговорил быстро и бессвязно: в его речи были слова про рязанское имение и про какого-то Петра Кузьмича. Потом попробовал сесть.

— Держите его.

— Ваше благородие, лежите!

Филатов дёрнулся, вырвал руку и крепко ударил меня по запястью. Кругом загудели.

— Не вязать! — сказал я громко. — Слушайте меня. Это не буйство и не помешательство. Это от жара.

— Дык он дерётся!

— Он не понимает, где он. У него голова печётся, и оттого ему мерещится невесть что и говорит он бессвязно. Это часть болезни. Держите за плечи. Не за руки и не поперёк, а за плечи, и мягко. Ежели скрутите, он станет рваться сильнее и сам себе повредит.

Я поймал его руку и прижал. Двое взяли его за плечи, и он ещё подёргался и затих.

Лить мы не переставали. Через пару минут он перестал говорить и стал дышать ровнее. Потом я поймал пульс.

Сто двадцать. Через несколько минут он стал реже.

Прошло уже довольно много времени, и мне очень захотелось, чтобы Новицкий этого не заметил. А он заметил.

— Считайте дальше, — сказал он.

Я положил ладонь Филатову на лоб. Лоб был влажный. Я сперва не поверил и провёл рукой ещё раз, от волос к брови, а потом полез под мышку.

Влажно. Он вспотел. Тело снова включилось.

То, что отказало полчаса назад, заработало снова. Кожа стала отдавать воду, вода стала испаряться, и человек начал охлаждаться сам, а не только благодаря нашим вёдрам. Дальше дело пойдёт, ежели не свернёт.

— Ваше благородие. Мокрый.

Новицкий наклонился и потрогал сам. И сказал только одно: