Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 3

— Вы про бабку эту не бойтесь, — сказал Наумшин. — Погалдят и перестанут.

— Ты так думаешь?

— Знаю, — он опёрся о планширь. — Я двенадцать лет на флоте, и всякий раз одно и то же. Как что случится, так вспоминают: то примету, то сон, то бабку какую-нибудь.

— И потом?

— И потом забывают, — марсовый пожал плечами. — Покуда следующее не случится.

Он поглядел на меня.

— Вы, вашбродь, вот что имейте в виду. Они не оттого говорят, что верят. Они говорят оттого, что страшно.

— А разница есть?

— Есть, — Наумшин помолчал. — Ежели человек верит, его не переспоришь. А ежели ему просто страшно, ему надо, чтоб рядом был кто-то, кому не страшно. Вот вы и не бойтесь.

Ла-Манш остался за кормой, и мы шли на юго-запад. Впереди, если считать по карте, лежала Атлантика, и в ней надо было пройти от английских широт до бразильских, то есть спуститься с пятидесятого градуса северной широты до двадцать третьего южной. Дорога эта заняла бы месяца полтора при удаче.

Литке объяснил мне остальное на своей карте.

— Глядите, Андрей Ильич. Вот мы. Вот Рио. Как бы вы пошли?

Я поглядел и провёл пальцем прямую.

— Вот так.

— И встали бы на неделю, — сказал мичман с удовольствием. — А то и на три.

— Отчего?

— Оттого, что ветер.

Он стал показывать. Для меня это было ново. В моей прошлой жизни корабли ходили куда хотели, а тут дорога зависела от того, откуда дул ветер.

— Вот тут, — Литке обвёл пальцем, — от тридцатого градуса и до десятого дуют пассаты. Северо-восточные. Они постоянные, дуют круглый год, и с ними мы полетим.

— А дальше?

— А дальше беда, — он ткнул в область у экватора. — Вот тут полоса. Ширина её градусов пять, а бывает и десять, и в ней вовсе нет ветра.

— Совсем?

— Начисто: штиль, зной и дождь. Суда стоят там неделями и ждут, покуда потянет.

— И как её проходят?

— Стараются проскочить в узком месте, — Литке провёл линию. — Оттого мы и пойдём не прямо, а забирая к западу, ближе к Америке. Там полоса уже.

— А потом?

— А потом пойдут юго-восточные пассаты, и они у нас будут почти в лоб. — Он поморщился. — И вот тут придётся лавировать. Это самое досадное во всём переходе.

Я поглядел на карту.

— Стало быть, мы пойдём дугой.

— Иначе никак. И всякий, кто ходит в Бразилию, ходит дугой, и ходит уже триста лет.

Теплело быстро. Двадцать восьмого числа я заметил, что вода за бортом переменила цвет. В Балтике она была серо-зелёная, в Ла-Манше мутная и бурая от песка. А тут стала синей. Не голубой, как её рисуют, а именно синей, густой, и в глубине этой синевы что-то отсвечивало.

К первому октября солнце стояло уже так высоко, что в полдень тени под мачтами делались короткими. К этому же дню на шлюпе всё переменилось.

Жара перестраивает корабль целиком — и быстрее всякого приказа. Люди разделись.

Сперва скинули куртки, потом рубахи, и к первому октября половина вахты работала голой по пояс, но никто им слова не сказал. По уставу это не положено, а на деле иначе нельзя.

Спать внизу стало невозможно. Жилая палуба, где мы месяц назад жгли жаровни от сырости, превратилась в парную. Люди потащили койки наверх, и на ночь палуба делалась похожа на поле после битвы. Воду стали считать иначе.

Про воду я взялся особо.

— Арсений Кузьмич, надо прибавить.

Любушин посмотрел на меня хмуро.

— Норма установлена.

— Норма установлена для Балтики. А в тропиках человек с потом теряет вдвое.

— Да у меня расход.

— У вас расход, а у меня люди, — я сел напротив. — Арсений Кузьмич, посчитайте сами. Ежели человек пьёт мало, он слабеет, и у него делается запор и камень в почках. И ляжет он ко мне, а не к вам.

Баталёр покряхтел.

— Сколько прибавить?

— Половину. И пусть пьют, когда хотят, а не только в положенное время.

Первые тропические болячки пошли числа с тридцатого. И пошли они не те, которых я ждал.

Готовился я к поносам и лихорадкам, а вышло проще и глупее. Потёртости и опрелости.

Человек, который работает голым по пояс и потеет весь день, натирает себе всё, что можно натереть. Под мышками, в паху, под поясом — всё это преет, краснеет и мокнет. Ко мне пришло за три дня одиннадцать человек.

К этому я был готов — благодаря Черкасову. В его ящиках было много полотна.

Я нарезал его на полосы, велел раздать и объяснил при всех, что делать. Обмывать пресной водой, ежели она есть, а нет — так морской, вытирать насухо и прокладывать полотном. И не мазать салом, как они привыкли.

— Отчего не мазать? — спросил кто-то.

— Оттого, что сало не даёт коже сохнуть, и под ним преет ещё пуще.

В эти дни я стал замечать одну вещь. Филатов подходил ко мне трижды.

Лейтенант Никандр Иванович Филатов. Немолодой уже, с ровным пробором и с лицом до того приятным, что ему верили с первого слова. В море он шестой год, и все шесть — при Головнине; Василий Михайлович его держит и держит крепко, хотя, по слухам, в кают-компании его не любит никто.

Литке как-то обмолвился, что все ссоры у них между собой идут от Филатова.

У нас с ним с июля тянулась одна и та же история. Он никогда не спрашивал прямо.

В августе, при всей кают-компании, он спросил меня про корзину с берега и, не получив ответа, отступил, а вопроса так и не снял. В сентябре, в Портсмуте, он поздравил меня с тем, что я остался на шлюпе, и между делом перечислил все места, где меня видели.

А в ту ночь, когда я босиком возвращался из трюма, он стоял у люка и обронил, что Лобанов тоже не спит и всё по трюмам ходит. И всякий раз это выглядело как участие.

Первого октября он подошёл ко мне на баке.

— Андрей Ильич.

— Ваше благородие.

— Жарко.

— Печёт, ваше благородие.

Он постоял, глядя на воду.

— Я вот думаю, — сказал Филатов, — как оно дальше-то будет. У экватора-то, говорят, совсем невмоготу.

— Говорят.

— А у вас в лазарете как? Готовы?

— Управимся, ваше благородие.

— Оно и видно, — он покивал. — У вас нынче хины втрое против положенного.

— Втрое, — согласился я. — Дар частного лица, принято на учёт, ведомость подписана штаб-лекарем.

— Знаю, что подписана, — Филатов улыбнулся. — Я не к тому. Я к тому, что вам повезло.

— Повезло.

— И с англичанином этим повезло, что письмо дал. И с купцом, — он поглядел на меня приветливо. — Вы, Андрей Ильич, вообще человек везучий. Я это давно приметил. Иной за три года не заведёт столько знакомств, сколько вы за десять дней в чужом порту.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте спросить прямо.

Филатов поднял брови.

— Спрашивайте.

— Вы ко мне с июля подходите, и всякий раз говорите вокруг. Я вам чем-нибудь не угодил?

Он засмеялся. Смех у него вышел приятный и открытый, и от этого мне сделалось противнее.

— Помилуйте, чем вы мне можете не угодить? — сказал он. — Я вам, напротив, добра желаю.

— Тогда скажите прямо, чего вы от меня хотите.

Тут он перестал смеяться. И я в первый раз увидел его настоящее лицо. Оно не сделалось злым, оно сделалось внимательным. И в этой внимательности было столько холода, что я понял: три месяца этот человек играл со мной вполсилы, потому что я был ему неинтересен.

А нынче стал интересен.

— Хочу я малого, — сказал Филатов негромко. — Хочу понимать, что происходит на корабле, где я второй после старшего офицера по старшинству.

— И что же вам непонятно?

— Мне непонятно, отчего подлекарь из мещан ходит ночью в трюм. Отчего он пропадает на берегу трое суток по капитанской надобности, о которой мне не сказано. И отчего к нему на борт присылают шесть ящиков.

— Всё это объяснено, ваше благородие.

— Объяснено, — согласился он. — Вам и капитану. Только вы имейте в виду одну вещь, — Филатов повернулся ко мне. — Тайны на военном корабле хранит капитан. А ежели их начинает хранить подлекарь, то это уже не тайна, а секрет. И секреты на кораблях всегда кончаются одинаково, — он двинулся было прочь и остановился. — Да, и ещё: про бабку эту вы бы поговорили с людьми.