Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 22

И в первом часу ночи я вспомнил название: эрготизм. Я сидел со свечой и повторял это слово про себя, и оно тянуло за собой всё остальное, как тянут нитку.

Спорынья. Гриб, который заводится на ржи. Чёрные рожки вместо зерна, и в этих рожках яд, который не убивается ни помолом, ни выпечкой, ни кипячением. Хлеб из такой муки темнеет и горчит.

Яд этот действует на сосуды. Он сжимает их, и сжимает надолго, отчего кровь перестаёт доходить до краёв. До пальцев рук, до ступней, до кончика носа. Оттого и мурашки. Оттого и холодные руки в тропиках. Оттого и синие ногти.

А сверх того он действует на голову. И вот отсюда всё прочее. Видения, которые человек рассказывает спокойно.Разговоры с покойниками. Судороги, от которых кисть сводит и не разжать.

Потому что при этой болезни человек не теряет рассудка. Он видит и знает, что видит. Он говорит с покойником и понимает, что тот покойник. Разум у него остаётся, а в него вставляют картинки, которых нет.

Я встал и пошёл будить Любушина.

— Арсений Кузьмич.

Он сел на койке и уставился на меня.

— Чего стряслось?

— Мука. Та, что горчит. Из какой партии?

— Дык из портсмутской. — Он протёр глаза. — Мы её десятого сентября брали.

— Сколько бочек?

— Двенадцать.

— Из скольких почали?

Любушин задумался — задумался всерьёз, а я стоял и ждал, покуда он считал.

— Из пяти, — сказал он наконец. — Пятую вчера.

— А семь целых?

— Семь целых.

— Арсений Кузьмич, — сказал я, — с нынешней минуты из них не брать ни горсти.

— Это отчего?

— Оттого, что от неё люди болеют.

Он поглядел на меня, и по его лицу я увидел, что он не поверил.

— Андрей Ильич, вы её нюхали?

— И нюхал, и в руках тёр.

— И что там? Плесени нет, затхлости нет. Мука как мука, только темнее.

— В том и беда, — сказал я. — Это не плесень.

Убеждать я его не стал. И не потому, что не хотел. В два часа ночи это было бесполезно.

— Арсений Кузьмич, я вас прошу об одном. Хлеб из этой муки нынче не печь. Один день. А утром я вам покажу.

— Что покажете?

— Отчего она горчит.

Любушин подумал.

— Ладно, — сказал он. — День потерплю.

В трюм мы спустились в шестом часу утра. Со мной пошли Любушин, Скородумов и Прошка со свечами.

Бочки стояли в кормовой части, рядком, и на них были клейма портсмутского поставщика.

— Которая почата?

— Вон та.

Я велел вскрыть её и подвинуть свечи ближе.

Мука была тёмная: не серая, как бывает у ржаной, а с лиловатым отливом. Этот отлив я увидел, только когда поднёс свечу вплотную.

— Совок.

Я набрал горсть муки и рассыпал её тонким слоем по расстеленной холстине. И стал смотреть.

Спорынья есть гриб: он растёт на колосе, и вместо зерна появляется чёрный рожок, изогнутый и твёрдый. При помоле эти рожки идут вместе с зерном, но мелются хуже, потому что они твёрже и жирнее, и оттого остаются в муке тёмными, маслянистыми крупинками.

Я стал перебирать муку на холстине пальцем. И нашёл. Первую крупинку я выловил на третьей минуте. Она была величиной с просяное зерно, тёмно-лиловая, почти чёрная.

Я раздавил её ногтем. Она не рассыпалась, как рассыпаются отруби. Она размазалась, и на ногте осталось жирное пятно, и пятно это было фиолетовое.

— Арсений Кузьмич. Глядите.

Он наклонился.

— Дык что это?

— Это гриб, — сказал я. — Он растёт на ржи вместо зерна.

— И что с того?

— А то, что в нём яд.

Я стал показывать. Разгрёб холстину и нашёл вторую крупинку, потом третью, потом ещё две. И разложил их в ряд.

— Пять штук на горсть. Теперь считайте сами, Арсений Кузьмич, сколько их в бочке.

Любушин глядел на эти пять чёрных крошек и молчал.

— Владимир Гаврилович, а вы такое видали? — спросил я у фельдшера.

— Не видал. — Он присел на корточки и стал глядеть. — У нас на «Диане» мука дурная бывала, так она затхлая была. А эта чистая, только тёмная.

Я взял чистую холстину и велел принести муки из старой бочки — той, что брали ещё в Кронштадте и в которой муки оставалось лишь на дне. Рассыпал рядом и стал разбирать так же.

Разбирал я минут пятнадцать и не нашёл ничего. Ни одной тёмной крупинки.

— Вот, — сказал я. — Гляньте на обе холстины разом.

Любушин поглядел. На одной лежала светлая, чистая мука. На другой — тёмная, и в ней, ежели приглядеться, виднелись тёмные точки. Их было видно.

Это решило дело. Не мои объяснения про гриб и не название, которого он всё равно не понял. Две холстины рядом.

— Матерь божья, — сказал Любушин тихо.

— Теперь верите?

— Верю. — Он выпрямился. — И что теперь?

— Теперь слушайте, и слушайте внимательно.

Я стал перечислять, и перечислял по пунктам, потому что мне надо было, чтобы он запомнил. Первое: из этих двенадцати бочек не брать ничего — ни горсти, ни на хлеб, ни на кашу, ни на подболтку. Второе: заклеймить их, чтоб не перепутали, — мелом, крестом, при мне. Третье: всё, что уже испечено из этой муки, собрать и выбросить за борт. Всё, до последнего сухаря.

— Дык хлеб-то напечён, — сказал Любушин. — Его на три дня хватит.

— За борт.

— Андрей Ильич, это же…

— Знаю, что это хлеб. — Я поглядел на него. — И знаю, что выбросить хлеб — грех. А ежели мы его съедим, у меня через неделю ляжет полкоманды, и половина из них останется без пальцев.

— Как без пальцев?

До этой минуты я не говорил ему самого скверного.

— Арсений Кузьмич, у этой болезни есть вторая половина.

— Ну?

— Кровь перестаёт доходить до краёв. И ежели это тянется долго, пальцы чернеют и отмирают. Сперва кончики, после вся кисть. И отнимать их приходится без всякого ножа: они отваливаются сами.

Любушин постоял, глядя на бочки.

Потом полез за книжкой.

Наверх я поднялся в восьмом часу и пошёл к Новицкому. Изложил всё по порядку и коротко. Рассказал про список, порядок жалоб, муку, крупинки и две холстины.

Штаб-лекарь слушал, не перебивая.

— Название? — спросил он, когда я закончил.

— Спорынья, ваше благородие. По-учёному — эрготизм.

— Слыхал, — сказал Новицкий.

Тут я удивился.

— Слыхали?

— У нас в Тверской губернии в девяносто седьмом такое было, — сказал он. — Я тогда только начинал, был при госпитале. Привозили с сёл.

— И что?

— И то, что я тогда ничего не понял. — Штаб-лекарь поглядел на меня. — Их привозили с корчами и говорили, что от порчи. Я записал: «Злая корча» — и лечил наугад. Половина умерла.

— А связали с хлебом?

— Связал не я, — сказал Новицкий. — Связал становой пристав. Он поехал по сёлам и увидел: болеют там, где рожь с поля брали, а где покупную ели — нет. Меня, лекаря, обошёл пристав.

Я ничего не ответил. Потому что меня нынче обошёл баталёр, который дважды сказал мне слово «горчит».

Дальше мы взялись за дело вдвоём, и я оценил, что такое штаб-лекарь. Он не стал переспрашивать и не стал проверять за мной. Он сел и стал распоряжаться.

— Первое: к капитану иду я, и иду сейчас же. Вы со мной.

— Слушаюсь.

— Второе: сколько у нас чистой муки?

— Того не знаю, ваше благородие. Любушин считает.

— Пусть считает нынче же. Ежели чистой мало, у нас другая беда.

Я про это не подумал. И это была бы настоящая беда.

Хлеб на корабле — основа всего. Человек живёт сухарём и кашей, и ежели у нас двенадцать бочек муки негодны, то мы разом лишились изрядной части припаса. А до Рио недели три. И ежели чистой не хватит, придётся выбирать между голодом и ядом.

— Третье, — сказал Новицкий, — больных пересчитать. Всех, и с мурашками тоже.

— Двадцать шесть.

— Пересчитайте нынче всех, а не только тех, кто в списке. Обойдите артель за артелью.

— Слушаюсь.

— И четвёртое, Андрей Ильич. Отчего вы не пришли ко мне позавчера?