Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 21

Всё то же самое, что было у Янина.

— Байдин, тебе дурно?

— Не, вашбродь. Мне хорошо.

— Пальцы немеют?

Он поглядел на меня с удивлением.

— А вы почём знаете?

— Давно?

— Дык третий день. — Он пошевелил рукой. — Как мурашки. И в ступнях тоже.

— Скажи мне число.

— Двадцать седьмое.

— Где мы?

— В Атлантике, в штиле стоим.

— Кто у тебя вахтенный начальник?

— Фёдор Иванович.

Всё правильно.

— Байдин, ты нынче на палубе с кем разговаривал?

Он ответил не сразу, вспоминал.

— С Тимофеем, — сказал он наконец.

— Кто такой Тимофей?

— Дык земляк мой. — Байдин поглядел на меня. — Мы с ним в рекруты вместе шли.

— Он у нас на корабле?

— Не.

— А где?

— Помер, — сказал Байдин. — В прошлом годе, в Кронштадте. Горячка у него была.

Я ожидал чего угодно, только не того, что услышал дальше.

— И ты с ним разговаривал?

— Дык разговаривал.

— Байдин, ты понимаешь, что он помер?

— Понимаю, — сказал он спокойно. — Я его сам хоронил. А он стоял и говорил.

Я сидел и глядел на него. Это было страшнее всякого бреда. Человек в горячке не знает, что он бредит. Он живёт внутри своего бреда, и покойник для него живой, и разубедить его нельзя.

А этот знал. Он знал, что Тимофей умер год назад в Кронштадте от горячки и что он сам его хоронил. Он держал это в голове твёрдо. И при этом стоял и с ним разговаривал.

— О чём говорили?

— Дык о разном. — Байдин потёр лоб. — Он спрашивал, скоро ли мы домой.

— И что ты ответил?

— Сказал, что нескоро. Через два года. — Он забеспокоился. — Вашбродь, а я не спятил?

Тут надо было отвечать, и отвечать быстро.

— Не спятил.

— Правда?

— Верное слово. — Я поглядел ему в глаза. — Спятивший не спрашивает, спятил ли он. Он уверен, что здоров, а все кругом дураки.

Байдин выдохнул.

— А что тогда?

— А тогда болезнь. Только я покуда не знаю, какая.

Человек, которому сказали «болезнь», успокаивается. Болезнь — вещь понятная. Она приходит, её лечат, она уходит. А «ты видишь покойников» — приговор, от которого человек начинает бояться самого себя.

— Ляжешь у меня.

— Дык вахта.

— Я скажу Фёдору Ивановичу.

К ночи нашёлся третий, и нашёлся не с видением. У молодого матроса с бака свело кисть, и он не мог сам разжать её. Нашёл я его потому, что стал искать. Пошёл по палубе и стал спрашивать всех подряд, не немеют ли пальцы. И вот тут началось.

Потому что немели у многих. Я обошёл, думаю, человек сорок, и одиннадцать из них ответили мне «да». Одиннадцать из сорока. У кого второй день, у кого пятый. У кого только пальцы рук, у кого и ступни. Никто из них ко мне не шёл, потому что мурашки в пальцах — не болезнь, и всякий решил, что отлежал руку или ногу.

Я вернулся в лазарет и сел считать. Одиннадцать с мурашками. Двое с видениями. Один со сведённой кистью. Восемь случаев поноса за десять дней — их я списал на солонину.

Итого двадцать два человека за две недели. Из ста двадцати девяти.

Всю ночь я думал про воду. Мысль эта была самой очевидной — и самой неверной. На корабле человек может отравиться двумя путями: через воду и через пищу. А вода у нас зацвела.

Я сам видел, как из бочки тянут мутную воду, сам велел добавлять уксус во всякую бочку — и всякий раз, как черпали, мне это не нравилось. Стало быть, дело в воде.

Наутро я взялся за неё всерьёз. Пошёл с Любушиным в трюм, и мы с ним обошли все бочки, и я заглянул в каждую.

Искал я медь. Я знал, что вода, простоявшая в дурной посуде, травит. Свинец, медь — что угодно. И я полез смотреть, не пошла ли где зелень по обручам или по внутренней обшивке.

Меди не нашёл. Бочки были дубовые, стянутые железными обручами; обручи поржавели, но ржавчина не травит.

— Арсений Кузьмич, а из каких бочек черпали последние две недели?

Он показал.

— Вот из этих четырёх. Их почали в Портсмуте.

— А те, что раньше?

— Те вышли.

Я стал считать по-другому. Ежели травит вода из четырёх бочек, то отравятся те, кто пил из них.

Но пили из них все. Вся команда черпает из общей бочки, и артели у нас не разделены по воде. Стало быть, ежели бы травила вода, у меня лежала бы половина корабля, а у меня двадцать два человека.

Не сходится.

Дальше я взялся за солонину. Тут дело было проще, потому что солонина у нас и вправду портилась, и Любушин уже выбросил две бочки. Я велел принести мне солонины из тех бочек, что были в ходу, и осмотрел её.

Пахло скверно, а не гнилью. Разница тут есть. Гнилое мясо пахнет сладко и тошнотворно, да и порчу видно глазом: оно становится склизким и меняет цвет. А это было просто старое и пересоленное, и такое едят на всяком корабле к концу второго месяца. И опять не сходилось.

Потому что солонину едят все. А ежели бы дело было в одной бочке, заболели бы те, кто ел из неё в один день, и заболели бы разом. И у них было бы то, что бывает от порченого мяса: рвота, резь, понос.

А у меня люди заболевали врозь, в разные дни, и у них немели пальцы. От порченого мяса пальцы не немеют.

Дальше я взялся проверять крысиный мышьяк. У нас его взяли в Кронштадте, и взяли много: им травили крыс перед выходом. И мне пришло в голову, что кто-нибудь мог просыпать мышьяк или что мешок с ним мог лежать не там.

Я полез в трюм и нашёл его. Мешок стоял запечатанный, в своём углу, и печать была цела, и я, поглядев на неё, почувствовал себя дураком.

Дальше пошёл уксус. Потом посуда на камбузе, хотя после пожара там всё было новое. Потом медная обшивка котлов, и котлы оказались чугунные. А после я взялся за лимонный сок, потому что его пили не все, и это было единственное, что пили не все.

И на минуту обрадовался.

А потом проверил и сел опять. Сок получали те трое с кровоточащими дёснами и ещё человек шесть по моему назначению, а из двадцати двух заболевших его пили двое. К вечеру я исключил воду, солонину, мышьяк, уксус, посуду и сок и не нашёл ничего.

И я сделал то, что надо было сделать с самого начала. Я взял чистый лист и написал сверху: «Все, у кого было хоть что-нибудь». И стал выписывать. Искать надо было общее.

Это первое, чему учат, и то, что я в прошлой жизни делал не думая. Ежели у тебя несколько больных с непонятными симптомами, ты не бросаешься искать яд. Ты садишься и выписываешь всех в столбец, и против всякого пишешь, что у него было и когда началось.

И смотришь, что у них общее. А я, попав в этот век, три месяца работал руками и разучился садиться за стол.

Список я составлял два часа. Выписал всех двадцать двух, и против всякого поставил, что было и с какого числа. И заодно дописал тех, кого не считал. Вышло двадцать шесть.

Первое, что я увидел: началось не разом. Самый ранний случай стоял у меня четырнадцатым октября. Это был понос, о котором я давно забыл. Потом случаи пошли чаще к двадцатому, а к двадцать восьмому — совсем часто.

Второе: жалобы шли в одном порядке, а не вразнобой. Сперва живот. Потом мурашки в пальцах. Потом ноги. Не у всех, но у большинства было именно так, и увидел я это, только когда выписал всё в столбец.

Третье: никто не выздоровел. Ни один человек не пришёл ко мне сказать, что прошло. Понос проходил, а мурашки оставались.

И четвёртое: все они ели одно и то же, пили одно и то же, но работали в разных местах.

Ничего общего, кроме того, что все они на одном корабле. Я сидел над этим листом и был близок к тому, чтобы бросить. И тут поглядел ещё раз на первую строку. Четырнадцатое октября.

А в Портсмуте мы взяли провизию, и часть её почали не сразу. Я стал вспоминать, что мне говорили про провизию, и вспоминал долго.

Любушин. Он говорил мне дважды. «Почали бочки другой партии. Хлеб потемнее. И горчит».

Тёмный хлеб. Горчит. Онемение в пальцах. Видения. Сведённая кисть. Ноги мёрзнут. Понос, идущий впереди всего.