Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 16

Я показал ножницами.

— Под кожей мясо. И через мясо в него пойдёт всё, что есть на корабле. И тогда мы его схороним через неделю.

Резали мы долго, потому что резать надо было осторожно. Я обрезал вокруг прикипевших мест и оставил на нём четыре лоскута ткани, и лоскуты эти сидели на груди как заплаты. Выглядело это дико.

Я знал, что выглядит дико, и знал, что через три дня эти лоскуты отойдут сами вместе с отмершим, и что так будет правильно. А объяснить это людям, стоящим кругом, я уже не мог, потому что объяснять было некогда.

Дальше я взялся считать, и вот это было главное знание, которого в этом веке нет. При большом ожоге человека убивает не рана. Его убивает высыхание.

Обваренная кожа перестаёт держать воду, и вода уходит через неё быстро, и через сутки человек, у которого рана вроде бы небольшая, умирает оттого, что в нём не осталось жидкости. И лечится это одним. Пить.

Площадь я мерил ладонями, приёмом грубым и старым, каким в моём веке пользуются до сих пор, потому что ладонь всегда при тебе. Она вместе с пальцами есть примерно сотая часть поверхности человека.

У кока вышло около десяти. У первого подручного около пятнадцати. У второго, с грудью, около двадцати пяти, и я померил дважды.

Дальше посчитал воду, и посчитал грубо, потому что точной меры не было, а весов тем более. Тому, у кого десять, кружек шесть сверх обычного. У кого пятнадцать, кружек десять. А второму подручному вышло двадцать, и я поглядел на это число и пересчитал заново. Норма у нас и так прибавлена вдвое против положенного. А тут сверх того тридцать шесть кружек в сутки на троих. Кружка у нас в полштофа.

Я поднял голову и увидел, что Любушин стоит тут же. Он стоял в трёх шагах, у переборки, и стоял давно, и я его не заметил.

— Арсений Кузьмич.

— Слышал, — сказал он.

— Тридцать шесть кружек в сутки. И так дней десять.

Баталёр поглядел на троих обваренных. Потом вынул книжку.

— Тому, что с грудью, двадцать?

— Двадцать кружек. И не воду голую. Воду с солью и с уксусом, помалу, потому что от голой воды его будет мутить, а соль уйдёт вовсе.

— Уксус у меня есть. А ежели меньше?

— Ежели меньше, он умрёт, — сказал я. — Не от ожога, а оттого, что высохнет. И умрёт на третьи сутки.

Любушин помолчал.

— Пиши, — сказал он своему помощнику. — С нынешнего дня. Только вы мне скажите, когда убавить. А то я сам не разберу.

— Скажу.

Поить я велел по часам. Тут надо было устроить так, чтобы это делалось без меня, потому что сидеть над тремя человеками десять суток я не мог.

Так что я расписал. Кружка каждый час, кроме ночи. Ночью через два. И при всяком питье отмечать чёрточкой на листе, который я прибил к переборке.

— Прохор, будешь считать.

— Дык я считаю.

А потом я занялся третьим. С коком и с первым подручным я знал, что делать, и знал, что они поправятся. А со вторым не знал. У него грудь была обварена глубоко, и я это понял по одному признаку: он не кричал.

Ожог, который болит, есть ожог неглубокий. Покуда в коже живы нервы, человеку больно. А ежели сварилось глубже и нервы погибли, боли нет. И его грудь не болела. Я тронул иглой в трёх местах, и он не почувствовал ни в одном. Иглу я перед этим прокалил на свече.

Я стоял над ним и понимал, что у меня нет ничего. В моём веке его положили бы в ожоговое отделение, влили бы в вену литрами, дали бы лекарства от заражения, а через несколько дней срезали бы мёртвое и пересадили бы его собственную кожу с бедра. И он бы, скорее всего, выжил. А у меня были вода, корпия и то, что я привёз из Портсмута.

Я пошёл к себе и достал тетрадь. Она лежала у меня в сундуке, завёрнутая в промасленный холст, и я её за две недели доставал трижды. Восемь листов, исписанных мелким ровным почерком с обеих сторон. Я развернул и стал листать.

Нашёл я это на пятом листе. «Ожог паром. Не вскрывать пузыри первые сутки. Из моих вскрытых нагноилось девять из десяти, невскрытых трое из десяти». Это я помнил.

А ниже, тем же почерком, шло другое, и вот этого я не помнил.

«Глубокие ожоги груди и спины. Пробовал разное. Мазь из мёда с известковой водой поровну, накладывать толсто, менять через день. Из одиннадцати выжило семеро. При прочих способах из девяти выжило двое. Помета: отчего мёд помогает, не знаю».

Человек тридцать четыре года резал и лечил, испробовал разное, посчитал семерых из одиннадцати против двоих из девяти, записал результат и честно приписал, что не понимает. Я тоже не понимаю.

То есть я знаю, что мёд не портится и что в нём ничего не заводится, и что это как-то связано с тем, что он вытягивает воду. А отчего не портится, объяснить не умею, потому что в моё время мёд на ожоги не кладут, а кладут то, что делают на заводах. Стало быть, я в точности в его положении. У меня есть чужой счёт, семеро из одиннадцати, и нет объяснения.

Я сварил мазь в тот же вечер. Мёд у нас был, потому что его берут в дорогу и он не портится. Известковую воду я делал сам с августа. Смешал поровну и отставил. И сказал себе прямо, что делаю это не потому, что уверен, а потому, что больше нечего.

Тетрадь я убрал обратно в холст. И, убирая, поймал себя на том, что вожусь дольше, чем надо. Почерк был Мэри. Отец диктовать не умел и не стал бы, и она просто села и выписала из его книг то, что, по её разумению, могло пригодиться корабельному лекарю. От первого лица, как он записывал сам, она ничего не переделывала.

И вот нынче это пригодилось. Я завернул тетрадь и сунул в сундук.

Мазь я накладывал чуть погодя.

— Вашбродь. А мёд-то чем от масла лучше?

Я обернулся. Спрашивал кок, и спрашивал не в укор, а всерьёз, и вопрос был хороший, и я сам бы его задал.

— Тем, что жар из него мы уже вывели. Полчаса лили воду. Масло я не велел класть сразу, покуда кожа горячая. А теперь она холодная, и запирать в ней нечего.

— А после-то от него что?

— А после не знаю, — сказал я. — Знаю только, что с ним выживает семеро из одиннадцати, а без него двое из девяти.

Кок подумал.

— Дык это ж хорошие числа.

— Хорошие, — сказал я.

Ночь на девятнадцатое я просидел при обваренных. Кок спал. Первый подручный стонал и пил. Второй лежал тихо. В третьем часу я вышел на палубу размяться. Луна стояла высокая, и вода под бортом была светлая.

И тут закричали.

Крик пошёл с бака, и крик был такой, что я рванул туда бегом. Кричал, как оказалось, не тот, кто видел. Кричал подвахтенный, прибежавший на зов и заставший уже пустую воду. А тот, кто видел, стоял молча.

Когда я добежал, там уже собралось человек двадцать. Они стояли у борта плотно, и все глядели в воду, и никто ничего не говорил.

— Что⁈ Что случилось⁈

— Дык вон, — сказал кто-то. — Ушла уже.

— Кто ушёл?

И вот тут заговорил вахтенный.

Звали его Никифор Янин, и был он матрос второй статьи, лет двадцати восьми, из олонецких. Я его знал в лицо и лечил от потёртости. Он стоял у самого борта и говорил ровно.

— Она вдоль борта шла, — сказал Янин.

— Кто?

— Женщина.

Кругом молчали.

— Ты её видел?

— Как вас. Вот отсюда, — он показал. — Она сажени на три была, не дальше.

— Как она выглядела?

И он стал рассказывать, и рассказывал подробно. Я ожидал сбивчивости и страха. А он говорил так, как говорит человек, который описывает лошадь или лодку.

— Волосы тёмные, длинные. Мокрые, понятно. По спине лежали.

— Дальше.

— Голая до пояса, а ниже я не видел, там вода. Плечи белые. Молодая. Годов двадцати.

— Что она делала?

— Плыла, — сказал Янин. — Вровень с нами шла. Мы идём узлов шесть, и она шла, и не отставала.

— Руками гребла?

— Не гребла, — он покачал головой. — Руки у ней вот так были, вдоль тела. Она их не двигала вовсе.

— И как же она шла?

— Дык не знаю. Шла и всё.

Кругом зашевелились. Кто-то перекрестился, и я видел, что перекрестились трое или четверо. Кто-то хмыкнул.