Через океан (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 15

Ровно и в одну сторону, сутки за сутками, не порывами и без перемен. Паруса ставят раз и не трогают их неделями. И корабль идёт.

Мы пошли узлов по шести, и шли так днём и ночью. За два месяца я привык, что на корабле всё время что-нибудь делают с парусами, а тут делать стало нечего. Матросы принялись чинить, плести и красить, один вырезал что-то из кости, и Евдокимов гонял их вяло, потому что гонять было не за что.

Жара к пятнадцатому стала такая, что я перестал понимать, как тут живут люди. Палубу поливали из помпы дважды в день, и я сперва решил, что для прохлады. А оказалось иначе. Доска на солнце ссыхается, швы расходятся, и через них течёт вниз. Палубу поливают, и дерево разбухает и держит. Прохлада выходила побочно, и матросы радовались ей отдельно.

Одежду сшили новую, парусиновую, широкую и белую, потому что казённого сукна в такую погоду не наденешь. Сто двадцать девять человек в белом на выбеленной палубе под белым от зноя небом. Спали наверху все, и жилая палуба стояла пустая. Я тоже перебрался, и первые две ночи ворочался на досках, а после привык.

А вода в бочках пошла. Я этого ждал и всё-таки огорчился. Уголь, который я заложил в августе, держал её два месяца, и это было вдвое дольше обыкновенного.

А в тропиках сдал и он. Вода помутнела, и от неё потянуло, и я приказал уксус к обеду, как заведено, и стал следить, чтобы черпали из тех бочек, что почали раньше.

Медицинской работы шло много. Потница, опрелости, солнечные ожоги у тех, кто сдуру работал голым в полдень. Я взялся за правила.

Шестым пунктом у меня стояло, что ежели человека рвёт больше суток и он не удерживает воду, он идёт ко мне немедля. Это было написано для Балтики. А в тропиках выходит иначе. Человек, который потеет весь день, теряет воду и соль, и от этого слабость, тошнота и головная боль, и ежели он придёт на вторые сутки, я его буду вытаскивать.

Так что новое шестое вышло такое. Ежели тебя мутит и голова болит на жаре, идёшь в тот же час, а не через сутки. И приписал седьмое, которого раньше не было.

«Ежели ты весь день на солнце и перестал потеть, бросай работу и иди ко мне бегом. Не жди и не терпи».

Я это написал и перечёл, и остался доволен. Правило это стоило всех прочих, потому что сухая кожа на жаре есть знак, который виден всякому, и не нужно ни лекаря, ни трубки, чтобы его заметить.

Евдокимов прочёл и покивал.

— Это дельно, — сказал он. — Это они запомнят. Оно вроде как примета.

— Пусть примета.

— Только вы понимаете, Андрей Ильич, что теперь у меня всякий лентяй перестанет потеть.

— Понимаю.

— И что мне с ним делать?

— Гнать ко мне. Я разберу за минуту.

Он поглядел на меня недоверчиво, но лист повесил. Читал Евдокимов, а не я, потому что его слушают охотнее. И я понял, что за два месяца что-то переменилось.

Никто не спросил, спишут ли за это.

Восемнадцатого числа на камбузе лопнул котёл. Я был в лазарете и слышал звук, какого на корабле не бывает. Сперва хлопок, а после долгое шипение.

И крик.

Я выскочил и побежал, и на бегу понял, что кричат двое, и что кричат по-разному. На камбузе стоял пар. Он валил из двери белой стеной, и в этом пару кто-то ворочался, и кто-то выползал на четвереньках.

— Наружу их! Всех наружу!

Вытащили троих. Кока и двоих его подручных.

Я стал смотреть и смотрел быстро, потому что тут счёт идёт на минуты. Первым делом я заглянул им в рот, всем троим, поднеся фонарь. Опалённых волос в носу не было ни у кого, и в глотке было чисто, и говорили они обыкновенными голосами. Это я проверил прежде всего и прежде всего обрадовался. Потому что ежели пар прошёл внутрь, то к утру глотка распухнет и закроется, и ни вода, ни мёд тут не помогут, и я буду стоять и смотреть.

Кок получил меньше всех. Обварило правую руку до локтя и бок. Первый подручный получил в лицо и в грудь. А второй лежал и не кричал.

— Воды! Забортной, вёдрами!

— Несём!

— И помпу сюда. Шланг тяните.

Распоряжение это я отдал прежде всех прочих и отдал не думая. Ожог лечится водой, и водой в первые минуты. Оттого что жар, попавший в кожу, не уходит сам. Он остаётся в ней и продолжает варить ткань изнутри ещё долго после того, как пар кончился. И покуда его не выведешь, он идёт вглубь. А выводится он только холодом, и выводится долго.

— Лейте. На руки, на грудь. Не жалейте.

Полили.

— Ещё.

Полили ещё.

— Опять вы водой, — сказал кто-то за моей спиной.

Я обернулся. Говорил матрос из палубных, и говорил с удивлением, а не с насмешкой.

— Опять, — сказал я. — Лей.

— Дык вы лейтенанта водой лили, и этих водой.

— И этих водой.

Вода была разная, и вот отчего. Филатова я лил, чтобы охладить всего человека, потому что у него грелось внутри. А этих я лью, чтобы охладить кожу, потому что в ней сидит жар и она варится дальше. Дело было совсем разное, и объяснять это посреди работы было некогда, и я не стал.

— Лей, — сказал я. — Полчаса лить будем.

— Полчаса⁈

— И ни минутой меньше.

Вода была тёплая. Она была тёплая, как парное молоко, и в этом вся беда. Холодной тут взять негде, а тёплая тянет жар вдесятеро медленнее. Оттого полчаса тут и не роскошь, а самое малое.

Пошли возражения, и пошли одно за другим, и всякое приходилось ломать. Первым подошёл кок. Он был обварен сам, и сидел, держа руку на весу, и шипел сквозь зубы, а всё-таки лез распоряжаться, потому что тридцать лет на камбузе.

— Вашбродь, пузыри-то вскрыть надо.

— Не надо.

— Дык как не надо? — он уставился на меня. — Их всегда вскрывают. Вода выйдет, и заживёт скорее.

Для своего века он говорил истинную правду. Пузыри вскрывают, и вскрывают все. Так делают на флоте, так делают в деревне и так пишут в книгах. И я это запретил.

— Слушай сюда, и все слушайте, потому что это важнее прочего, — я показал на вздувшийся пузырь на руке у кока. — Вот это не беда. Это повязка.

— Какая ж повязка?

— Такая, какую тело сделало само, — я поглядел на него. — Она чистая, потому что внутри у неё ничего чужого. И она без единой дырки.

— Ну?

— А теперь погляди на мою корпию, — я вытащил из сумки клок. — Она была чистая, покуда лежала в сумке. А как я её положу на мясо, в неё пойдёт всё, что есть кругом.

Кок помолчал.

— А ежели пузырь лопнет сам?

— Тогда прикроем. А покуда цел, не трогаем.

Дальше подошёл второй с другим.

— Вашбродь, а маслом мазать?

— Не мазать.

— Дык всегда мажут. Маслом и мукой присыпают.

— Слушайте все. Масло и мука на ожог не кладутся никогда.

— Отчего?

— Оттого, что масло держит жар внутри. Мы полчаса лили воду, чтобы жар вышел, а вы его маслом запрёте, и он останется и пойдёт глубже. А мука спекается в корку. И через день под этой коркой начнёт гнить, а мы этого не увидим, потому что корка сверху. И узнаем, когда человека уже не спасти.

Эти два объяснения прошли легче, чем я думал. Потому что оба были про то, что видно. Масло держит жар, и это всякий проверял на себе, обжегшись у печки. Корка сверху и гниль под ней тоже всякому знакомы по ране.

А третье прошло тяжело. Второй подручный, тот, что не кричал, лежал в рубахе.

И рубаха у него на груди прикипела. Когда пар бьёт через ткань, ткань прилипает к тому, что под ней. И снять её можно только с кожей, потому что кожа уже не отделяется. Двое матросов уже взялись за края.

— Стойте! — сказал я. — Не тяните!

— Дык её снять надо, вашбродь!

— Не снимать. Резать.

— Как резать?

Я взял ножницы.

— Вот так. Разрезаю по шву, снимаю всё, что отходит само, а что прикипело, обрезаю вокруг.

— Дык она ж на нём останется!

— И пусть остаётся.

— Вашбродь, она ж грязная!

— Грязная, — согласился я. — И пусть остаётся.

— Отчего⁈

— Оттого, что ежели вы её сдёрнете, вместе с ней уйдёт кожа. А кожа тут дороже всякой рубахи.