Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 40

Он наблюдал за этим первые два часа с явным недоверием, а к четвёртой расписке вдруг сел напротив и стал подсказывать, у кого чего сколько взято, потому что считал лучше моих возчиков.

Под утро ко мне подошёл подлекарь Степан, который на обратной дороге был моим главным помощником.

— Ваше благородие. Я тут посчитал по избам. — Он подал лист. — В восьми дворах теснее, чем надо, а в трёх место есть. Дозвольте переложить.

— Перекладывай. Только тяжёлых не трогай, они нынче уже настрадались.

— Так я лёгких и хотел. — Он помялся. — И ещё. Бабы местные молоко несут, а мы не берём, потому как не велено чужого брать.

— Берите. И расписку им пишите, как за всё прочее. — Я обернулся к нему. — Ты вот что, братец. Ты этих расписок напишешь за жизнь ещё тысячу. Выучись писать их так, чтоб по ним платили.

К рассвету я обошёл все тридцать дворов.

Умерли за ночь двое. Оба из тех, кого я вёз третий день и о ком знал, что не довезу.

А в пятом часу утра ко мне во двор корчмы въехали сани, и с них слезли трое мужиков с соломой и мешком гороха.

— Это чьё?

— Из Заборья, — сказал войт, появляясь из темноты. — Я послал. У них солома добрая, а у нас вышла. — Он помялся. — Пан лекарь… Расписку им тоже напишете?

— Напишу.

— Тогда я ещё в Гнездово пошлю, — деловито сказал войт. — Там кабан есть. Раненым бульон надобен.

И ушёл, а я остался стоять с пером в руке и думать о том, что за одну ночь бумага с печатью сделала больше, чем сделал бы караул со штыками.

Простояли мы в этом местечке трое суток, и на третий вечер случилось то, чего я не устраивал и не мог устроить.

Мороз к вечеру отпустил. Обоз мой стоял, топились печи, и у риги, где лежали ходячие, развели костёр, потому что в риге было тесно и дымно, а на воздухе дышалось легче.

Я вышел туда в восьмом часу, обойдя последнюю избу, и услышал смех.

Смеялись у костра, где сидело человек двадцать. Ходячие, кто с рукой на перевязи, кто с перевязанной головой, кто с моим белым камнем на ноге, и посреди них здоровенный унтер с двумя тёмными от тепла ушами рассказывал что-то, размахивая здоровой рукой.

— … а он мне и говорит: ваше благородие, я, говорит, не в лошадь целил, я в неё и не попал бы, я в человека целил! А я ему…

Договорить он не успел, потому что у костра захохотали все разом.

Я постоял в темноте, послушал и подошёл ближе.

Меня заметили и начали было вставать, и я велел сидеть.

— Ваше благородие. — Унтер подвинулся, освобождая мне место на бревне. — Присаживайтесь. У нас тут, извините, без чинов.

Я сел.

Дальше пошли байки, и были они из тех, что рассказывают солдаты во всякой армии и во всякое столетие. Про дурака-каптенармуса, про то, как ротный в темноте отдал честь коню, про полкового попа, который дважды отпел живого. Я сидел, слушал и первый раз за месяц ничего не делал.

Потом откуда-то взялась чарка.

— Ваше благородие, тут такое дело… — Унтер поглядел на меня искоса. — Дозволите?

— Кому и сколько?

— Так тем, кому вы дозволите.

— Хорошо. — Я поднялся и сказал так, чтобы слышали все у костра. — Тем, кто ходит сам и у кого нынче не было жара, по чарке. Тем, кого я нынче перевязывал заново, ничего. И запомните, братцы, отчего. Вино разводит кровь и открывает раны. Тому, у кого рана свежая, чарка нынче стоит недели лишней лёжки.

Мужики загудели с пониманием.

— А вам, ваше благородие?

— А я не пью. Мне ночью по избам ходить.

Унтер оглядел меня с таким уважением, какого, пожалуй, не выказал бы и после операции.

А потом запели.

Вышло это само. Кто-то у костра затянул вполголоса, второй подхватил, третий вступил басом, и через полминуты пели уже все, кроме меня, и пели ладно, потому что песню эту знали от рекрутского набора. У одного нашлись ложки, и он пошёл выбивать по колену.

Я сидел и глядел на огонь.

Двадцать человек, битых, резаных, с переломанными костями. Половина из них месяц не встанет, троим я нынче менял повязки. И один при этом поёт с гипсом от стопы до колена и притопывает здоровой ногой.

И поют они не оттого, что им весело.

В моём веке этому давали длинные научные названия. А здесь это знал всякий унтер. Пока люди у костра поют, они ещё люди, и утром встанут и дойдут. И командир, который на биваке запрещает песню, сажает свою роту в грязь вернее француза.

Павел слушал с подводы, которую по его же требованию подтащили ближе к огню.

— Хорошо поют, — сказал он мне, когда песня кончилась. — Только зачин у них не тот. Это ярославская, у нас в полку её тянут иначе, с растяжкой.

— Ты бы, капитан, лежал и не умничал.

— Я лежу. — Он усмехнулся. — Я лёжа умничаю, мне лекарь велел не вставать.

Подлекарь Степан, подсевший к нам со своим листом, вдруг заговорил о своём.

— А у нас в деревне, ваше благородие, на Святки такое пели, что тут и не слыхали. — Он глядел в огонь. — Я мальцом голос имел. Отец говорил, в дьячки отдам. А тут набор, и меня забрали.

— Жалеешь?

— Об чём жалеть-то. — Он пожал плечами. — Я, ваше благородие, за это время у вас выучился такому, чего дьячку и во сне не привидится. Мне теперь без этого и не жить.

Я оглядел его, костёр, поющих и Павла с его белой ногой, торчащей из-под тулупа.

Четыре месяца назад я выезжал из Петербурга с Никитиным, одной фурой своего добра и почти пустыми руками.

Вот за эти костры я тут и сижу. Не за империю, не за реляции и не за фармакопею. За то, чтобы вот эти двадцать человек допели, легли спать и утром поехали дальше.

А с госпиталем, которого не было, я разбирался на другое утро, и разбирался просто.

Я сел в корчме, велел позвать троих и начал с корчмаря, потому что корчмарь всегда знает больше прочих.

Звали его пан Стефан, был он толст, вежлив и врал с первого слова.

— Ничего не помню, пан лекарь. Осень была, много кто ездил. Может, и был офицер, а может, не был.

— Дров ты ему дал на три рубля.

— Кто сказал?

— Войт сказал. При свидетелях, вчера.

Пан Стефан горестно вздохнул, оглянулся на войта, стоявшего у двери, и переменил при мне показания.

— Ну дал. А что мне делать? Приехал с бумагой, с печатью. Сказал, тут госпиталь будет, дрова нужны. Я дал.

— Расписку взял?

— Взял.

— Показывай.

Расписку он не показывал минут пять. Он объяснял, что она где-то дома, что баба могла её сунуть куда-нибудь, что бумага старая и ни к чему не годная, и всё это время я молчал и глядел на него, а войт у двери сопел.

Но докопаться до истины я был обязан. По документам госпиталь есть, а на деле нет! И что же это значит? Значит, кто-то поворовать умудрился. И это в военное время.

Оставить я этого не мог.

Чуть погодя пан Стефан всё-таки сдался и принёс расписку.

Бумага была скверная, писанная бегло, и стояло в ней немного. Взято дров для надобностей временного госпиталя на три рубля серебром. Число. Подпись, которую я разобрать не смог.

— Пан Стефан. Последний вопрос, и я от тебя отстану. Ты его дрова видел? Те, что он взял.

— А как же. Сам грузил.

— Куда он их дел?

Корчмарь задумался впервые за весь разговор.

— А никуда, пан лекарь. — Он поскрёб затылок. — Они у меня на дворе так и лежали до Рождества, покуда я их сам не пожёг. Он их и не увёз вовсе.

Я записал и это.

Человеку, который берёт дрова и не увозит их, дрова не нужны. Ему нужна расписка, что дрова взяты.

Пан Ковальский оказался упрямее и торговался всерьёз.

— Пан лекарь, я в эти дела не лезу. Мне сарай вернули пустым, я его и забыл.

— Денег он тебе дал?

— Дал задаток, — нехотя сказал Ковальский. — Двадцать злотых. Обещал после в десять раз более, как госпиталь станет.

— И не приехал, да? — хмыкнул я.

— И не приехал.

Дальше я спрашивал про самого офицера, и вот тут все трое оживились, потому что описывать человека куда веселее, чем признаваться в расписках.