Второй шанс для Лекаря. Том 6 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 39

— Вы пишите, — сказал он. — Не как инспектору. Просто пишите.

— Буду.

— И это… — Он помялся. — Матери моей поклонитесь, ежели случится. Я ей отписал, что при мне всё хорошо, а она не поверит. Она вас уважает, вам поверит.

— Съезжу сам.

Юлиус пожал мне руку обеими руками и объявил по-французски, что через год приедет в Петербург смотреть мою больницу и что к тому времени выучится по-русски настолько, что я стану понимать в его речи не только брань.

А с Павлом мы говорили в дороге, в первый же вечер, у костра.

Обоз мой стоял на ночлеге. Павла сняли с подводы и уложили к огню, как всех тяжёлых, и он лежал, глядя в небо, и нога его в белом камне торчала из-под тулупа.

— Ты вот что, — сказал он. — Ты меня послушай, покуда я в силах говорить.

— Слушаю.

— Мне жаль, Михайло. — Он сказал это ровно, глядя вверх. — Мне жаль, что я тебя не знал. Я старший брат, а ты мне до этого декабря был чужой человек, и я даже не могу сказать, чья в том вина. Надо было нам с тобой больше времени проводить.

Я уставился в огонь и подумал то, чего не мог сказать вслух.

Вины его тут не было вовсе. Между нами стоял тот, прежний Михайло, повеса и картёжник, к которому братья не ездили, потому что ездить было незачем. Двадцать пять лет его жизни я донашиваю, как донашивают чужое платье, и долги его плачу до сих пор, и вот сейчас за них расплачивается человек, лежащий у костра с раздробленной ногой.

— И мне жаль, — сказал я. — Только, Павел, мы с тобой не покойники, чтобы жалеть. Давай так. Война кончится. Ты поедешь в Москву к Марье Сергеевне и к детям, а я приеду к вам. Не на день. На месяц.

— На месяц ты не приедешь, — усмехнулся он. — Ты и на три дня не приедешь, я тебя уже понял.

— Тогда ты ко мне. Как встанешь на ноги, попросишься в отпуск и привезёшь всех. И Аннушку привезёшь, я на неё погляжу.

Павел помолчал.

— Уговор, — сказал он. — Только ты, брат, доживи.

— И ты доживи.

— Я-то доживу. Меня лекарь хороший чинил. — Он повернул голову. — Слышишь, Михайло… А нога-то моя останется?

Вот тут я ответил ему так, как отвечаю всем, потому что он был мне брат и потому врать было нельзя вдвойне.

— Останется, ежели не будет гнили. Гниль я увижу в окно первым, и мы с ней станем драться. Хромота будет, кость раздроблена, короче станет на вершок, может, на два. Верхом сядешь. Плясать не будешь.

— А в строй?

— В строй пустят, только не бегом.

Павел выдохнул и засмеялся тихо, чтобы не тревожить ногу.

— Ну и ладно, — сказал он. — Мне бегать поздно. Мне бы стоять.

До Вильны мы шли одиннадцать суток.

Этапный пункт, куда нам надлежало прийти на третьи сутки, стоял в местечке, которое я едва нашёл на карте. По бумаге, выданной мне в штабе, там стоял временный госпиталь на двести коек, при нём лекарь, четыре служителя, запас дров, провианта и перевязочного материала. Обоз должен был встать там на сутки, сдать тяжёлых, отогреться, перевязаться и идти дальше.

Я вёз к нему своих людей и рассчитывал на него.

Мы подошли к местечку в сумерках.

Оно оказалось маленьким, дворов в тридцать, с костёлом и корчмой. Я ехал впереди, высматривая госпиталь. Его нигде не было, и я решил, что он стоит за костёлом.

Там его не оказалось.

Я остановил обоз на околице и поехал искать сам, взяв двух возчиков. Мы объехали местечко дважды.

Ни госпиталя, ни лекаря, ни служителей, ни дров.

Войт, старый поляк, которого мы вытащили из дому, долго не понимал, чего от него хотят. А поняв, замахал руками и заговорил быстро, мешая польские слова с русскими.

Никакого госпиталя тут отродясь не бывало.

Приезжал, по его словам, осенью пан офицер с бумагами. Ходил по местечку, смотрел, записывал, занял у пана Ковальского сарай, дал задаток, взял у корчмаря дров на три рубля и уехал. И больше никто не приезжал. Ни лекаря, ни солдат, ни дров, ни коек — ничего.

Я сидел в седле и глядел на пустую площадь.

А в двухстах шагах позади меня, на околице, в сумерках и при десяти градусах мороза, стояли сорок четыре подводы и четыреста семнадцать раненых, которым я обещал ночлег, кипяток и перевязку.

Госпиталя нет. И решать этот вопрос придётся мне.

Сейчас же.

Глава 15

— Возчиков ко мне. Всех, — велел я. — И войта сюда, за шиворот, ежели упрётся.

Местный староста, которого в Польше называют войтом, разумеется, упёрся.

Он стоял посреди своей площади, маленький, в бараньем тулупе, и мотал головой так, что шапка сползала на глаза. Русских слов у него нашлось десятка три, и все они означали одно.

— Пан офицер, нельзя! У нас тридцать дворов! Тридцать, пан! Куда я столько положу? У Ясинского баба на сносях, у кузнеца дед помирает…

— Слушай меня, — сказал я. — Слушай внимательно, потому что повторять я не стану, у меня люди на морозе.

Он помолчал.

— Но как же…

— Я не прошу твоего дозволения. Я его и не должен просить, у меня предписание главного инспектора, и я в своём праве, — перебил его я. — Тридцать дворов я займу все, и костёл займу, и корчму, и пустую ригу пана Ковальского. Топить будем дровами, которые возьмём здесь. Солому возьмём здесь. Воду возьмём здесь.

Войт открыл рот, чтобы завыть, и я поднял руку, после чего добавил, пока он не начал отнекиваться:

— А теперь то, чего ты не ждёшь. За всё это я заплачу.

— Как… Заплатите? — он закрыл рот.

— За дрова, за солому, за постой и за всякую порушенную вещь. Не деньгами, денег у меня столько нет. Распиской по форме, за моей подписью, с числом и с печатью, и по ней казна платит. Ты будешь свидетелем при всякой расписке, и второй список останется у тебя. Понял?

Войт глядел на меня недоверчиво.

— Осенью тоже пан офицер приезжал, — сказал он наконец. — Тоже расписку давал.

— И что вышло?

— Ничего не вышло. — Он развёл руками. — Пан Ковальский с той распиской в Вильну ездил. Смеялись над ним там.

Вот тут я впервые за этот день по-настоящему разозлился, и злился не на войта.

— Моя расписка не такая, — сказал я. — В ней будет стоять, что припас взят для обоза раненых по предписанию главного инспектора, и будет номер того предписания. Такую бумагу уже не высмеют, а ежели высмеют, ты напишешь мне в Петербург, и я приеду и разберусь сам. Ну? Или мне выставлять твоих людей из изб солдатами?

Войт обернулся к околице, где стояли мои подводы и откуда доносилось то, что доносится от множества сотен раненых на морозе.

— Тридцать дворов, — проговорил он. — И у Ясинского баба на сносях.

— К бабе на сносях я никого не положу и осмотрю её сам. Это тоже условие, и оно моё.

Он подумал ещё секунды три и вдруг заорал на своих по-польски так, что я понял, что мы договорились.

Дальше началась привычная работа. В Вильне я уже научился делать её быстро.

Всё, что имеет стены и крышу, я посчитал и расписал по головам. Тридцать изб, костёл, корчма и рига. Тяжёлых в тепло первыми, к печам. Сидячих в костёл, там просторно, и там же поставили два котла. Ходячих в ригу, на солому, они и печь протопят, и друг за другом приглядят.

Три часа спустя это местечко перестало быть таким, каким было совсем недавно.

Над всеми трубами стоял дым. В корчме кипели котлы, и я велел кипятить безостановочно, чтобы кипяток был всякую минуту. По дворам ходили мои служители с фонарями, обходя лежачих. Один мой подлекарь сидел на крыльце корчмы с фонарём и листом, отмечая, кого куда положили, потому что отыскать одного человека среди тридцати дворов было уже отдельной задачей.

Расписки я писал сам, за столом в корчме, и написал их за ночь одиннадцать.

Дрова у корчмаря. Солома у троих хозяев. Рига пана Ковальского под постой. Овёс. Разбитая дверь в третьей избе, которую мои умудрились случайно вынести, занося носилки.

И всякую я писал по одному образцу, и всякий раз войт ставил свой крест свидетелем.