Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 13

Пусть, так даже лучше. Именитому дохтуру поверят куда охотнее, чем простому солдату, и если это спасёт хотя бы ещё несколько жизней, то это уже будет сделано не зря.

Дизентерия отступила так же тихо, как и пришла, просто в один из дней новых заболевших уже не оказалось. Полк потихоньку оживал, снова слышались бодрые голоса и резкие оклики унтеров вместо жутких стонов умирающих, кое-где даже слышался смех. Но последствия всё равно были заметны. Второй батальон поредел настолько, что три роты можно было сводить в одну, да и первому досталось. Кладбище за лагерем изрядно расширилось и поросло новыми крестами, а полковой батюшка умаялся отпевать.

А служба никуда не делась, и для несения караула требовались люди, которых резко стало не хватать, так что в караул начали ставить и новобранцев тоже. Вскоре, впрочем, мы перестанем считаться новобранцами, потому что должен был прийти ещё один набор, но пока самыми молодыми считались именно мы.

Известие о том, что я заступаю в караул, я воспринял даже с облегчением. После многодневной нервотрёпки у постелей больных, постоять на посту казалось чуть ли не отдыхом. В моей части в караулы ходила штурмовая рота, и заступали они чуть ли не сутки через сутки, просто чтобы их не гоняли муштрой и бесполезными работами. Мне вот походить не довелось, и представление о караульной службе у меня было несколько неправильное.

Инструктировать меня перед разводом взялся Иваныч, поймал около избы, отвёл в сторонку, оглядел с головы до ног придирчивым взглядом унтер-офицера. Будто я готовился не заступать в караул, а собирался на приём к государыне.

— Значит, Василий, слушай сюда, — тихо сказал он. — Заступаешь ты на второй пост, у погреба порохового. Место важное, серьёзное, так что не вздумай чудить, понял меня?

— Как можно, Тимофей Иваныч, — ответил я.

— Не понял, значит, — вздохнул капрал. — Уснёшь на посту, считай, сам себе приговор подписал, за такое розгами не отделаешься, к стенке поставят.

— Да не усну я, в первый раз, что ли, ночь не спать… — буркнул я.

— Одно дело, когда занят чем, Вася, и другое, когда на посту торчишь. Глаза сами так и слипаются, особенно под утро, перед рассветом. Вот тут и держись, хоть шаги считай, хоть Богу молись, что хошь делай, только не спи. Не садись и не прислоняйся никуда, а то махом срубит.

Он ещё долго втолковывал мне нюансы, а я вспоминал устав гарнизонной и караульной службы ВС РФ, и понимал, что две сотни лет с небольшим почти ничего и не изменилось. Спрашивать пароль, не выпускать из рук оружия, не болтать, не курить, не садиться и не прислоняться, принимать или передавать какие-либо предметы, есть и пить, и так далее. Я слушал внимательно, мотая на ус нехитрую науку. Иваныч плохого не посоветует, не в этот раз.

— И ещё кое-что, — сказал он напоследок. — Нынче поручик Ефимов начальником, а он с похмелья злой, как чёрт. Ты ему лишний раз на глаза не попадай, да не дуркуй с ним, не то быстро небо с овчинку покажется.

После короткого дневного сна и подготовки к заступлению я подхватил свою фузею и отправился на плац в компании Григория, который заступал на пост номер один, на охрану полкового знамени. Мне казалось, что караулить штаб куда спокойнее и проще, чем тот же пороховой погреб, но Григорий такому назначению совсем не радовался.

— Не люблю на виду торчать, — буркнул он. — А там же все, вплоть до полковника.

— Будто они тебя в лицо запомнят, — ответил я.

— И то верно… — усмехнулся Григорий. — Но кто-то всё равно запомнит. Феликс Казимирыч, сказывали, весь полк в лицо знает.

Подполковник Мейендорф, стало быть. Удивительное качество для штаб-офицера.

На плацу мы построились, дождались, когда выйдет барабанщик. Развод — мероприятие почти торжественное. Свой развод я тоже праздновал несколько лет назад, но здесь немножко другое. Барабанщик выстукивал мерную дробь, мы стояли смирно, пока поручик Ефимов не вышел из штаба. Всё по уставу, всё по артикулу, как в армии заведено, хоть в сорокаградусную жару, хоть в крещенские морозы. Хоть во время эпидемии.

Поручик выглядел скверно. Красные прожилки на лице, весь опухший, с мутным взглядом, глаза налиты кровью. От него за версту разило перегаром, тяжёлым, сивушным, кислым, так, что дух перехватывало. Каждое движение давалось ему с большим трудом, каждое слово гудело в похмельной голове тревожным набатом, поэтому говорил он отрывисто и неохотно, сверля ненавидящим взглядом каждого из заступающих. Похмелье — оно такое. А уж когда синячишь уже несколько дней, не просыхая, последствия воистину мучительны. Ефимов, кажется, не просыхал с самого начала эпидемии, и это, пожалуй, его даже спасло. Во всяком случае, сырую воду он не пил.

Он пошёл вдоль строя, цепляясь к каждому. Тут ремень не затянут, тут пряжка не блестит. Этот небрит, у другого и вовсе взгляд недостаточно почтительный. Докопаться, как известно, можно и до столба, и поручик без труда находил, к чему докопаться. Я стоял по стойке смирно, как статуя, напустив на себя самый придурковатый вид, какой только мог. Авось обойдётся.

Не обошлось. Ефимов остановился напротив меня, обдал волной зловонного дыхания, пошатнулся.

— А это что за пугало… — процедил он. — Фузею к осмотру.

Я протянул своё оружие, вытянулся смирно. Ефимов повертел фузею в руках, прищурился, выискивая, до чего бы докопаться. И не нашёл. Оружие я по старой привычке содержал в образцовом порядке, хоть сейчас на выставку. Вычищено, смазано, блестит, как у кота яйца. Оружие всегда должно быть готово к бою, и у меня оно было готово на все сто процентов.

Поручик хмыкнул, пощёлкал замком, проверил полку, заглянул в ствол, протянул фузею мне обратно. На лице было написано что-то среднее между удивлением и недовольством, словно он сам расстроился от того, что не смог докопаться.

— Ну, хоть у кого-то оружие как у солдата, а не как у свинопаса, — буркнул он. — Как звать?

— Рядовой Гусев, третья рота, ваше благородие! — отчеканил я.

— Гусев? — он наморщил брови, пытаясь что-то припомнить, но похмельная тяжесть в голове не позволила ему это сделать. — Ну, смотри мне, Гусев… Второй пост это тебе не сорок от поля отгонять, понял, нет? Если что, самого в погребе закрою…

Я не знал, как на это отреагировать, так что просто продолжил изображать из себя стойкого оловянного солдатика с придурочным взглядом. Разводящий, долговязый сержант из первой роты, чистоту моей фузеи тоже оценил, коротко кивнул, словно отмечая что-то для себя. Мелочь, а приятно.

На пост я заступил уже в сумерках. Разводящий привёл меня к пороховому погребу, предыдущий часовой пост сдал и отправился отдыхать, а я пост принял и начал мерить шагами истоптанный пятачок перед тяжёлой дубовой дверью в приземистое строение, наполовину врытое в землю. На двери висел большой замок, который я, впрочем, мог бы открыть обычным ломиком. Для вора — не преграда вообще, но для этого я здесь и поставлен. Чтобы никто и подойти не смел.

Место серьёзное, если рванёт, то рванёт от всей души, от половины нашего лагеря камня на камне не останется. Так что я принялся нести рутинную и скучную караульную службу.

Первый час прошёл, в общем-то, неплохо, я наблюдал, как лагерь понемногу отходит ко сну вместе с заходом солнца. Я мерил пятачок перед погребом строевыми шагами, оглядывал окрестности. Вид отсюда открывался почти на весь лагерь, на избы и первого, и второго батальонов. Темнело быстро, как всегда в конце лета, поднялись надоедливые комары, так и норовящие вцепиться в шею или руки. Небо, густо усеянное звёздами, казалось удивительно близким, я никогда такого не видел, и замечал на нём порой пролетающие метеоры. Надеялся разглядеть спутники или какие-нибудь летательные аппараты, но заметил только несколько птиц, кажется, сову, вылетевшую на ночную охоту.

Второй час дался чуть тяжелее. Ноги гудели, спина заныла, фузея стала тяжёлой, как чугунная, глаза начали слипаться. Хотелось прислониться к двери, присесть, хотя бы на корточки, но я держался, помня о напутствиях Иваныча. Встряхивался, растирал уши, повторял таблицу умножения и список неправильных глаголов, ходил парадным строевым шагом, словно часовой у Вечного огня. Помогало слабо, но это всё равно лучше, чем просто стоять столбом.