Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 12

Я сделал себе мысленную зарубку никогда и ни при каких условиях не попадать в лапы этого коновала. Спорить с ним было бесполезно, я это понял с первых же слов, просто не мог остановиться, моё проклятое упрямство не давало мне просто так развернуться и уйти. Эта мразь убивает людей, я это знал наверняка, но с этим ничего не поделать. Он работает так, как его учили. И авторитет профессоров для него бесконечно больше, чем слова какого-то мужика из нижних чинов.

— Как скажете, ваше благородие, — сказал я.

И ушёл.

Осознание собственного бессилия угнетало меня куда сильнее, чем любая муштра и армейский быт, я знал, как спасти всех этих людей, простыми способами, без дорогих лекарств и мудрёных латинских названий. Но не мог. Наверное, так же ощущал себя тот врач, которого упекли в дурку за то, что он советовал хирургам мыть руки. А он был врачом, а не безродным солдатом.

Так что я решил спасать тех, кто готов спасаться сам. Как говорится, если пациент хочет жить — медицина бессильна, и я вернулся в капральство и принялся продолжать то, что делал до этого. Отпаивать больных, рычать на тех, кто пренебрегает моими рекомендациями, и стараться не свалиться самому, хотя от усталости хотелось упасть прямо на месте и не вставать больше никогда. На большее меня не хватало.

Через пару дней Карл Францевич тоже заболел.

Оно и понятно, целыми днями в близком контакте с заболевшими, руки не мыл, ел и пил что попало, что принесут. Злорадства я не испытывал, мне просто было интересно, станет ли он применять к себе кровопускание и рвотные препараты.

Без доктора в полку стало и вовсе туго. Один только фельдшер, растерянный, отчаянный, метался без толку по лазарету, с трудом успевая уследить за всеми. В какой-то момент, видно, совсем отчаявшись, он сам пришёл к нашему расположению, не ко мне лично, а вроде как забрёл случайно. Во всяком случае, он старательно делал вид, что так оно и было.

Я подошёл первым, поздоровался, а потом спросил без лишних прелюдий, напрямую.

— Не справляешься?

Он замялся, поморщился, а потом махнул рукой.

— Мрут, как мухи, что с кровопусканиями, что без… А я что? — выдохнул он и витиевато ругнулся.

— Кровь больше не пускай никому. Воды кипячёной, остуди, соли щепоть брось туда, и сахару, если есть. И отпаивай потихоньку. И руки мой каждый раз, перед больным и после него, если не хочешь вслед за Карлой своим свалиться, — тихо сказал я.

Со стороны это выглядело как простая спокойная беседа. Мне не хотелось, чтобы кто-то вдруг подумал, что я, простой солдат, учу фельдшера, как ему делать своё дело. Хватило и перепалки с немцем. Фельдшер смотрел недоверчиво, но у него был полный лазарет больных, а у меня — целое капральство, которое хворь почти не брала, и это перевесило.

— А если не поможет? — хмыкнул он.

— Спробуй заячий помёт, он ядрёный, он проймёт. И куды полезней мёду, хоть по вкусу и не мёд…

Шутки он не понял, сдвинул брови, напряжённо пытаясь понять, говорю я всерьёз или же нет.

— И хотя на вкус он крут, от него, бывает, мрут. Ну а те, кто выживают — те до старости живут, — закончил я.

Он рассмеялся, громко, в голос, и я вслед за ним. Только в его смехе сквозили истерические нотки.

— Кровь не пускай, это верно тебе говорю, — сказал я. — А остальное… На всё воля Божья.

Фельдшер ушёл в глубоких раздумьях.

А слух о капральстве, которое не болеет, тем временем, дошёл до самого верха. Изрядно перевранный, надо полагать. И однажды вечером, пока я обходил избы, выискивая, не слёг ли кто-нибудь ещё из нашей роты, к нашему расположению подъехал офицер верхом на пегой лошади.

Я его прежде видел только издали и в лицо не знал, но шарф и горжет говорили сами за себя, а лица бывалых солдат, подскочивших со своих мест, тем более. Секунд-майор, командир второго батальона, того, что пострадал от эпидемии больше всех.

— Который тут Гусев? — спросил он, не слезая с коня.

На меня указали сразу несколько пальцев, и его внимательный взгляд остановился на моей фигуре. Я тут же вытянулся смирно.

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил я.

Вид у секунд-майора был усталый, но без привычного выражения офицерской спеси, и смотрел он не сквозь нас, как Далевский или Рамзай, а на нас. На меня, на Иваныча, на кипящие котлы, на порядок и чистоту возле расположения. Спешился, не глядя бросил повод ближайшему из солдат, подошёл ко мне поближе, заглянул в лицо. Под глазами у него виднелись большие тёмные круги, он, видно, не спал толком уже которые сутки. Своих солдат он хоронил уже который день, и это его заметно угнетало.

— Мне доложили, что в вашем капральстве эпидемия почти никого не затронула. При том, что в соседних подразделениях мрут. Правда ли сие? — спросил он.

— Правда, ваше высокоблагородие, — ответил я и размашисто перекрестился.

Я в последние дни стал демонстративно набожным, почти как Никодим. Чтобы никакая мразь не подумала обвинить меня в колдовстве.

— И в чём хитрость? — после некоторой паузы спросил секунд-майор.

Человеком он, очевидно, был неглупым, потому что я видел, как он смотрит и куда. На нужник на отшибе, на кипяток в котлах, на умывальник. Смотрел и запоминал, делая какие-то свои выводы.

Всей правды ему не сказать, к сожалению. Придётся обойтись полуправдой. Без сказок про невидимых тварей в воде, гнилые миазмы и пути распространения инфекции.

— Никакой хитрости, ваше высокоблагородие. Воду пьём только кипячёную, руки моем по семь раз в день, грязь убираем, до ветру только в одно место ходим, подальше, — сказал я.

Секунд-майор слушал, не перебивая, и мне даже не верилось, что такое возможно. Чтобы офицер выслушал солдата, не перебивая и не одёргивая.

— Кипячёную, говоришь… — хмыкнул он.

Он чуть прищурился, разглядывая мою бесхитростную морду, и я понял — секунд-майор меня запомнил.

— Значит так, Гусев. Полчаса на сборы, потом приходи в расположение второго батальона, — сказал он. — Покажешь моим унтерам, что да как, в подробностях. Поможет — отблагодарю. Не поможет, то уж не обессудь…

— Покажу, как надо, ваше высокоблагородие, а там уже от них всё зависит, как соблюдать будут, — пожал я плечами. — Своих-то до сих пор гонять приходится порой.

— Будут соблюдать, — уверенно сказал майор и поднялся обратно в седло. — Жду через полчаса.

Он тронул поводья, лошадь поплелась медленным шагом прочь от наших изб.

Иваныч подошёл ко мне, вместе со мной проводил секунд-майора взглядом.

— Морозкин к тебе лично пожаловал, значит, — хмыкнул он. — Жалостливый он, добрый. Оттого солдаты-то его и любят. Кто другой бы на его месте плюнул да в Питербурх укатил, а он тут, солдат хоронит… Запомнил он тебя.

— Ну, что поделать, — пожал я плечами.

— Ничего, — ответил Иваныч. — Хорошо, с одной стороны. А с другой худо. Нынче ты майору полезен, он к тебе с ласкою. Завтра кому посильнее поперёк дороги встанешь — и не вспомнит про тебя.

Старый капрал, как всегда, зрил в корень. Но было уже поздно. Меня заметили.

Глава 7

Вскоре эпидемия пошла на спад. То ли дизентерия просто убила всех, кому суждено было умереть, то ли мои усилия сработали, но уже через два дня вылечившихся оказалось больше, чем заболевших. Я не пытался приписать себе все заслуги в борьбе с позорным недугом, в конце концов, даже многие из тех, кто лечился по новому методу, умерли. Но Трифона и Кирилла выходить удалось.

Собственно, я больше усилий приложил, чтобы предотвратить болезнь в капральстве, а не чтобы вылечить заболевших, а это всегда ценится меньше. У нас ценится подвиг, когда ты из последних сил, в авральном режиме, превозмогаешь всё на свете. А там, где происходит методичная планомерная работа, подвигу места нет. И вся эта работа проходит незамеченной, независимо от её сложности и объёма.

Меня это полностью устраивало. Начальственное внимание мне ни к чему, чем меньше будет расспросов, тем для меня лучше. Обещанной благодарности от Морозкина я так и не дождался, хотя я изначально на неё даже не рассчитывал. Даже более того, Карл Францевич, испробовавший новый метод лечения на себе и начавший потом применять его на пациентах, не постеснялся присвоить себе авторство «целебного эликсира» из кипятка, соли, сахара и маленькой щепотки толчёной дубовой коры.