День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам - Страница 33

Удивительно, но мужчины курят прямо в здании гостиницы.

За эти два дня в 1987-м я начал привыкать к обстановке, но никак не могу привыкнуть к тому, что люди курят повсеместно.

Чем ещё отличается время, в которое я попал, от моего прошлого?

На улицах меня уже не удивляют строгие взгляды рабочих и крестьян с плакатов с лозунгами, отсутствие вывесок и рекламы. Это даже больше плюс, чем минус.

Не хватает привычных магазинов, супермаркетов. Но если разобраться, всё необходимое из еды я могу купить в местных советских гастрономах или продуктовых магазинах.

Допотопный транспорт и обстановка в целом перестала раздражать ещё вчера. К очередям я тоже уже привык.

Пожалуй, пока не могу привыкнуть к товарам-клонам в государственных магазинах, которые я посетил на Арбате. На витринах может встречаться один вид тушёнки в банках или ананасов в собственном соку, из которых выстроены гигантские пирамиды.

Вроде товарное изобилие, а на самом деле очень скудный ассортимент.

Наконец из лифта выпархивает Марина. Она подкрасила глазки и нанесла тени. Переоделась в свободный сарафан.

— Оу, у вас шикарный макияж, сударыня! Теперь я понимаю причину задержки.

Раскрасневшаяся, она вдруг смеётся — звонко, по-девичьи.

— Ой, прости, Лёш! Что опоздала. Я так торопилась…

Она хороша.

— Пошли?

Я улыбаюсь, разглядывая её фигуру.

Она прищуривается, разглядывая меня, замечаю, как взгляд мимолётом охватывает мою фигуру:

— А мы точно успеем вернуться к мероприятию?

— Конечно.

Мы направляемся к выходу. На улице подставляю предплечье, она берёт меня под руку, и я чувствую, как начинаю сходить с ума.

Её грудь, точнее сосок, трётся о плечо чуть выше моего локтя.

И от этого у меня закипает кровь, как вода в радиаторе в жаркий день. Представляю, как я её…

Марина прерывает мои мечтания и неожиданно спрашивает:

— А ты… ты комсомолец?

Я на секунду замираю. Что ответить? Только правду. Я медленно качаю головой.

— Нет.

В её глазах мелькает не осуждение, а искреннее недоумение — будто я сказал, что не верю, что Земля круглая и что она вращается вокруг Солнца.

Она хочет убедиться, что не ослышалась:

— Ты точно не состоишь в рядах ВЛКСМ?

— Нет.

— Как… не состоишь? — она смотрит на меня, как на первоклассника. — А разве ты не веришь в светлое будущее? В то, что мы построим коммунизм, что для этого каждый должен трудиться на благо общества? Что нужно быть честным, правдивым, скромным — и при этом смелым, когда надо? Что если ты не с нами, значит, ты… ну, не против, конечно, но как будто в стороне?

Она говорит быстро, сбивчиво, но каждое слово для неё не просто заученная фраза, вижу — она в это верит по-настоящему, с той самой наивной пылкостью и пафосом, которые можно увидеть только в старых советских фильмах.

Её интонация сбивает меня с толку — в моём времени она казалась бы смешной, я с трудом сдерживаю смех.

Она замечает это, и это обстоятельство её расстраивает.

— Что смешного?

Я хочу сказать что-то простое, успокоить её, но вместо этого вдруг выдаю неожиданный, но честный ответ:

— Нет-нет, я не против того, чтобы человек был честным и скромным. Я верю, что люди должны помогать друг другу. И всякое такое. Но я не знаю, получится ли у всех сразу стать идеальными. Может, мы и не дойдём до того самого коммунизма, но если будем стараться — когда-нибудь что-то хорошее построим.

Марина слушает, чуть склонив голову, будто пытается разобрать незнакомый язык. Потом хмурится:

— Ты говоришь как-то… странно. Будто сомневаешься. А ведь сомневаться нельзя. Надо верить. Надо знать, что всё идёт правильно. Что партия ведёт нас верным путём, что мы все вместе придём к победе коммунизма. Если ты не в комсомоле, как ты будешь участвовать? Как покажешь, что ты с народом?

Я вздыхаю. Блин, что за идиотский вопрос. Она что, совсем глупая?

Похоже, она реально верит в то, что говорит. А ведь существовало мнение, что к началу 80-х уже никто не верил в коммунизм.

Выходит, всё-таки были идейные люди?

Знала бы ты, разлюбезная Марина, какое ужасное будущее ожидает этот самый народ в ближайшее десятилетие!

Мы подходим к кинотеатру, и я смотрю на плакат над её плечом: «Будущее принадлежит тем, кто его строит!».

Я вспоминаю, как вчера она ушла с казачком. Сегодня такое не повторится.

— Будущее принадлежит тем, кто первым хапнет, — тихо говорю я.

— Что? — переспрашивает она и смотрит на плакат.

— Ничего, — отвечаю я. — Говорю, будущее никому не принадлежит и одновременно всем.

В сквере у памятника Миру-Мир действительно растут ромашки.

— Момент! — оставляю Марину у афиши.

Делаю рывок к клумбе, срываю охапку.

— Ах ты сволочь! Кто тебе разрешил цветы рвать? — вскидывается бабка с ближайшей скамейки и пытается засадить мне в голову своей деревянной тростью.

Вовремя реагирую, уворачиваюсь от удара, возвращаюсь к Марине.

— Это вам, сударыня!

Она принимает букет, чуть краснея.

— Вообще-то так нельзя.

— Почему?

— Потому что эти ромашки кто-то сажал, ухаживал, выращивал…

— Вселенная выращивала эти ромашки лично для тебя.

Вижу вчерашнего парнишку, который организует группы для просмотра фильмов в подпольном видеосалоне.

Я подхожу к нему у кинотеатра «Спорт». Он стоит у входа, засунув руки в карманы, и выглядывает потенциальных клиентов.

Делаю шаг вперёд и говорю:

— Привет, парашютист.

Он смотрит на меня, нахмурившись. В его глазах — любопытство и настороженность. Он меня не узнаёт.

— Мы знакомы? — спрашивает он.

— Да, — говорю я, улыбаясь. — Но ты меня не помнишь. Что сегодня можно посмотреть?

Он оглядывается по сторонам, проверяя, не слушает ли кто. Потом наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Сегодня «Челюсти».

Я киваю, чувствуя радость от того, что пока всё идёт по плану.

— Нас двое, — говорю я и протягиваю два рубля.

Но парнишка кривится и отталкивает мою руку:

— Не здесь. Вход по пять рублей с носа.

Я удивлённо смотрю на него:

— А вчера было по рублю. Где скидка в честь Дня парашютиста?

Он усмехается, и на его лице появляется надменное выражение:

— Это уже со скидкой.

Марина, слушая наш разговор, краснеет и переминается с ноги на ногу. Она смотрит на меня, и я читаю в её глазах сомнение.

— Может, не надо? — шепчет она. — Дороговато.

— Спокойна, Маша, я Дубровский! — обращаюсь я к девушке, а потом поворачиваюсь в сторону этого крохобора: — Нет проблем. По пять, так по пять.

Он разворачивается, засовывает руки в карманы и деловито шагает в сторону Пироговской улицы.

Я уже знаю, кого мы там встретим.

Мы проходим мимо старого пятиэтажного дома с облупившимся фасадом. К нам присоединяется компания из пяти человек.

Парочка лет под тридцать — мужчина, который мне подмигивал, и его спутница, они о чём-то тихо переговариваются.

Две полноватые молодые девушки-подружки лет двадцати пяти, всё так же одеты в широкие яркие штаны и светлые кофты. Они рассматривают Марину исподлобья.

По-прежнему здороваюсь кивком, как адъютант «полковника Кудасова» из царской армии. Выходит очень театрально, но девчонки сегодня не смеются, Марина им явно не нравится.

Мужик за сорок — командировочный с пластиковым дипломатом в руке, нервно оглядывающийся по сторонам, тут как тут.

Мы шагаем за нашим провожатым.

Ещё через пару минут парнишка останавливается у подъездной двери, ведущей в обычный жилой дом. Деревянная дверь с облупившейся краской.

— Так, с каждого по пять рублей. Так-то у нас десять, но сегодня скидка в честь Дня парашютиста.

— А разве все среди нас есть парашютисты? — интересуется командировочный.

От него прям особенно пахнет кислым табаком. Я не курю, и мне этот запах особенно неприятен.

Я достаю десять рублей и протягиваю их парнишке. Он ловко забирает деньги, прячет их в карман.