День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам - Страница 22

Кажется, у командировочного трясутся поджилки от напряжения.

Главный герой бросает в чрево рыбины баллон со сжатым воздухом…

Бабах! И гадину разносит на куски вдребезги пополам!

Занавес!

На лицах зрителей — счастье. Они рады, что остались целы и невредимы, практически побывав в чреве морского чудовища.

Мы начинаем собираться на выход. Проходя мимо кухни,

замечаю, что на полу стоит целая батарея стеклянных бутылок из-под пепси.

Спрашиваю у парашютиста, что он делает с пустыми бутылками.

Парашютист пожимает плечами, отвечает, что просто выкидывает, потому что их не принимают в пунктах приёма стеклотары.

На мой вопрос, могу ли я их забрать, предлагает забрать всё, что имеется, прямо сейчас, но я отказываюсь.

В основном потому что буду выглядеть полным идиотом в глазах соседа-следователя по особо важным делам с кучей пустых бутылок в номере.

Прошу его не выбрасывать и обещаю завтра с утра заехать за стеклотарой.

Прикидываю в уме, что тут примерно пятнадцать-шестнадцать бутылок — рубля на два, два с половиной.

Конечно, это очень мелкий бизнес, но я рассчитываю покрыть за счёт него как минимум издержки на просмотр только что закончившегося фильма.

А потом уж я в этом времени как следует развернусь.

От десятки Шатова у меня остаётся ещё девять рублей. Может быть, кроме стеклотары, я успею завтра закупить и толкнуть какой-нибудь товар типа книг или той же газировки.

Если бизнес не пойдёт, то в самом крайнем случае временно устроюсь на какую-нибудь стройку.

Вовсе не потому что воспылал пролетарской любовью к труду.

А просто потому что более-менее хорошо понимаю, как там всё устроено, где могут возникать излишки бетона, арматуры, инструмента без ущерба для качества строительства со всеми вытекающими и втекающими.

Пора возвращаться в свою «Юность». Прощаюсь со всеми, девчонки с грустью смотрят мне вслед.

Дохожу пешком до гостиницы.

На улицы уже опустился вечерний покой воскресенья, машин очень немного, можно сказать, что движение замерло.

Изредка проезжают городские троллейбусы с одинокими пассажирами за окнами.

Воздух становится разрежённее, не так жарко. Я не спеша прогуливаюсь, переваривая увиденное за день.

Интересное время. Людей уже немного коснулась жажда свободы и наживы, но всё равно такое ощущение, что они наивны и чисты как дети.

Гостиница, в которую без блата не заселиться. Суета Арбата, милицейские облавы на книжных дельцов, бомж-художник, видеосалон — всё это вначале вызывало у меня лёгкий шок, но вместе с тем ощущение, что эти люди имеют что-то такое, что мы безвозвратно потеряли в прежней жизни.

В вестибюле, у колонны, встречаю Марину. Светло-кремовая юбка чуть ниже колен, обтягивающая бёдра, белая блузка, белые туфли. Она радуется нашей неожиданной встрече, будто ждала именно меня.

— Привет! — говорит она, будто мурлыкает. Её голос звучит мягко, почти интимно. — Послушай, какие у тебя планы на вечер? Ты же Алексей?

Чувствую, как внутри поднимается волна. Моя рыбка сама плывёт в сети.

Я ведь собирался пригласить её на ужин.

Улыбаюсь, стараясь выглядеть спокойным.

— Верно. Хотел пригласить тебя на ужин в ресторан, — говорю я, понимая, что завтра с утра Шатову не видать денег как своих ушей.

Марина смотрит на меня с лёгкой смешинкой в глазах.

— Прости, — говорит она, — я бы с удовольствием, но не могу.

— Николай?

— Нет, ты что? Работа! У меня есть для тебя предложение получше…

Её глаза сужаются. Блин, в теле начинает бушевать кровь.

— Какое? Я весь внимание, — говорю я, стараясь не показать своего волнения.

— Нужна твоя помощь. Больше половины зрителей, которые приехали на концерт фольклорной музыки, сбежали. У нас пустой зал. Приходи в восемь часов. Послушаешь музыку.

Я чувствую, как её голос проникает в меня, и её рука на мгновение касается моего запястья.

Она наклоняется ближе и шепчет почти в самое ухо, так что я чувствую тепло её дыхания и лёгкий запах духов:

— А вот потом… — продолжает она, — я тебя непременно отблагодарю. Мне нравятся молодые мужчины с… высоким уровнем интеллекта.

Так. Моё тело хочет прыгать от радости, сдерживаю себя из последних сил.

— А танцы будут?

Вкладываю в голос максимум мужского обаяния

— Непременно будут, и не только танцы. Будет всё.

— Всё?

— Всё-всё!

Она едва касается губами моей шеи, но меня тут же бросает в жар.

— Понимаешь, о чём я говорю?

Что это, если не толстый намёк? Толстенный!

Я чувствую, как кровь приливает к паху, дыхание перехватывает, в штанах мгновенно встаёт. Она улыбается.

— Понимаю.

— Придёшь? — спрашивает она.

— Приду, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Обязательно приду.

Она кивает, мельком смотрит на мою ширинку и отступает.

— Приходи, а мне нужно набрать ещё людей.

— Хорошо, — отвечаю я и уже представляю, какая она в постели.

Марина упархивает, как белая бабочка в вестибюль.

У кого-то сегодня будет секс — думаю я.

Нужно успеть привести себя в порядок.

Я, мурлыкая под нос песню про город-сказку, город-мечту, поднимаюсь на свой этаж, подхожу к двери 6.09, прислушиваюсь.

За ней тихо. Открываю. Следователя нет. Комната пуста. На столе — его бумаги, портфель, на кровати — смятая простыня.

Вытаскиваю из-под кровати чемодан, достаю из него свою рубашку.

Вспоминаю, что где-то на этаже есть бытовая комната. Выхожу в коридор.

Вяжущая за своим рабочим столом дежурная, кивком показывает на дверь в конце коридора.

— Там электрический утюг, на столе — байковое одеяло. Гладить умеете? — спрашивает она не гляда на меня. Видно, что она всё ещё обижена на мои утренние слова.

Утвердительно киваю и отправляюсь в указанном направлении.

Тяжёлый утюг не слушается и никак не хочет разглаживать помятости на рубашке.

Через полчаса мучений кое-как справляюсь с задачей и возвращаюсь в номер.

Горемыкина всё ещё нет. Я подхожу к его тумбочке. Там лежит бритвенный станок.

— «Ленинград», — читаю вслух название лезвия.

Рядом — крем для бритья, кисточка, стаканчик. Мне никогда не приходилось бриться такой. Но я видел, как это делали в фильмах.

Иду в санузел.

Я взбиваю кисточкой крем в стаканчике, помещение наполняется приятным запахом, наношу на лицо.

Потом беру бритву, подношу к подбородку. Первое движение — и я чувствую, как лезвие впивается в кожу. Порез. Чёрт. Нужно поучиться.

Я быстро зажимаю рану пальцем. Кое-как добриваюсь.

Рану заклеиваю кусочком бумаги, отмываю кисточку, стаканчик, бритвенный станок и кладу на место.

Интересно, а где у Горемыкина одеколон? Надеваю рубашку, смотрю на себя.

И в этот момент открывается дверь.

Входит Горемыкин. Короткий взгляд на тумбочку, на мой порез.

— А тебя не учили, что брать чужие вещи нехорошо? — спрашивает он, — на свиданку собрался?

— Павел Дмитрич, так это… У нас, кроме собственных писюнов, всё общее — социалистическое!

Один-один, дедуля!

Я быстро застёгиваю рубашку, поправляю воротник и, стараясь не смотреть на него, проскальзываю мимо.

— Я на концерт вниз, не хотите фольклорную музыку послушать?

— Спасибо, да уж как-нибудь обойдусь…

— Буду поздно, не ждите меня, Пал Дмитрич!

Он лишь ведёт головой, цокает, мол, молодёжь совсем не та пошла.

Сбегаю вниз по лестнице.

Так, где ты, моя ненаглядная, где…?

А вот где! В первом ряду, в полупустом зале, рядом с Николаем.

Марина оглядывается при моём появлении, машет пальчиками и посылает воздушный поцелуй…