Бабник: Назад в СССР (СИ) - Роман Фабров - Страница 4

Я лишь посмотрел на него и, решив пока ничего не отвечать, уткнулся головой в свои тощие колени. В горле было сухо, и почему-то очень хотелось есть. Голова раскалывалась — то ли от солнечного удара, а может, я обо что-то ударился, когда потерял сознание. Кто сейчас разберёт?

Неожиданно загомонили дети, и самый звонкий из них крикнул:— Идут! Идут!

Я поднял голову и увидел, как в нашу сторону быстрым шагом, словно утка, покачиваясь из стороны в сторону, топала полная женщина в белом халате. Позади неё шагал тот самый пацан и с гордым видом нёс на плече носилки. Он даже задрал нос кверху, демонстрируя свою важность в предстоящем мероприятии, на что остальные дети с завистью поглядывали в его сторону.

Она подошла ко мне и прикрикнула на пацана, который от своей важности даже позабыл, для чего его послали.

— Павлик! — строгим голосом позвала его медик. — Клади сюда носилки и иди к своему отряду!

Тот понял, что минута славы ускользает буквально из рук, положил носилки и заискивающе спросил женщину в белом халате:

— Любовь Михайловна, может, я чем-то ещё смогу вам помочь?

— Паша! — строго сказала та. — Я тебе что сказала? Иди к своему отряду, а я тут сама без тебя справлюсь.

Парень понял, что слава, так неожиданно пришедшая, выскользнула прямо из-под носа, и с грустным видом медленно побрёл в сторону таких же детишек, которые стояли неподалёку.

Женщина опустилась передо мной на колени и сначала осмотрела мои глаза, попросила открыть рот и сказать «а», высунуть язык. Далее она достала стетоскоп и со словами «дышите — не дышите» прослушала мои лёгкие и сердце.

Поднявшись с колен, она подошла к тому самому мужчине, который командовал тут всем, и, с облегчением выдохнув, сказала:— Ничего серьёзного, но мне надо будет понаблюдать за ним несколько дней. Пусть у меня в лазарете полежит, а там уж решим, что с ним делать дальше. Скорее всего, он был без головного убора, вот и получил солнечный удар, — закончила она.

Мужик доверительно кивнул ей и, присмотрев в толпе детей кого покрупнее, подозвал их к себе.— Так, — сказал он голосом, не терпящим возражений, — укладывайте его на носилки и топайте за мной.

Пацаны было кинулись мне помогать, но я отмахнулся от них и сам опустился на невиданную мною ранее конструкцию. Они дружно схватились за ручки и с кряхтением подняли меня.

Я же, прикрыв глаза, до сих пор не веря во всё происходящее, начал понемногу понимать, что это не глюки, а всё происходит на самом деле, но каким образом я оказался тут, для меня до сих пор оставалось загадкой.

Обстановка вокруг начала постепенно прорисовываться. Я находился в каком-то лагере. Мне батя частенько рассказывал, что при СССР были такие вот места, куда родители отправляли своих отпрысков во время летних каникул на отдых.

Я и сам посещал нечто подобное, когда занимался спортивной гимнастикой в спортшколе. Но у нас это называлось спортивным лагерем, где мы не болтались вот так, как сейчас, а скорее вкалывали за троих. Ежедневные кроссы по десять километров, бассейн, ну и, конечно, турники с брусьями — всё это было частью нашего распорядка.

И так каждое лето, пока я не решил завязать со спортом. Ведь в пятнадцать лет я обнаружил, что общаться с девушками гораздо интереснее и приятнее, чем ежедневные тренировки по два раза в день.

Пока я летал в своих воспоминаниях, парни наконец-то дотащили меня до лазарета и пытались вместе с носилками протиснуться в дверь. Но то ли дверь была слишком узкая, то ли пацаны оказались неумелыми. Посчитав, что хватит с них и этого, я спрыгнул с носилок и прямо так, в мокрых плавках и босиком, прошёл внутрь.

Любовь Михайловна в это время колдовала над койкой, ловкими движениями застилая её пододеяльником и простынёй. Мне пришлось её на какое-то время отвлечь, намекнув, что ложиться в чистую койку в мокрых плавках — такое себе занятие. Она на миг застыла, обдумывая моё предложение, а я возьми да улыбнись ей своей фирменной улыбочкой, от которой у девушек порой колени подкашивались. Однако с ней этот номер не прошёл, но она позвала одного из мальчишек и попросила подойти к вожатой моего отряда, чтобы та доставила в лазарет мой чемодан с вещами, и пусть проверят тумбочку, в которой, как полагается, были разные мыльно-рыльные принадлежности. Тот кивнул и побежал передавать просьбу медика.

Через четверть часа на пороге появилась вожатая с моим, по всей видимости, чемоданом, и тот самый парнишка, которого медик посылала за моими вещами. Он держал в руках зубную щётку, мыльницу и какую-то круглую коробочку.

— Вот, Любовь Михайловна, — сказала девушка, — принесли, как вы просили, все вещи Гаранина.

Только сейчас я узнал в ней ту самую девушку, что так горько рыдала возле речки.

— Спасибо, Лидочка, — поблагодарила её медичка. — Ставьте тут, дальше мы уже сами разберёмся.

— Как он? — бросив взгляд на меня, спросила вожатая.

Любовь Михайловна только махнула рукой:— Что с ним будет? Вон, уже и ходит сам. Я понаблюдаю за ним несколько дней, во избежание, как говорится, и потом верну его обратно в твой отряд. Не переживай, всё будет нормально.

Вожатая что-то ещё хотела спросить, но, видимо, не решилась:— Ну тогда мы пойдём? А то скоро обед, а наш отряд сегодня дежурный по столовой — надо проследить, чтобы опять ничего не случилось.

— Иди-иди, — кряхтя, сказала медичка, вставая из-за стола. — Только не забудьте принести моему пациенту обед, а то придётся ещё и от голода его лечить, — и засмеялась. Девушка тоже улыбнулась и, бросив на меня мимолётный взгляд, развернулась и покинула лечебницу, слегка подтолкнув пацана, который, развесив уши, слушал их разговор.

Любовь Михайловна снова уселась за стол и открыла папку с какими-то бумагами. Где-то минуту она что-то читала, потирая кулаком подбородок, а затем, посмотрев на меня, строго сказала:

— А ты что застыл? — она глянула в документы. — Алексей Дмитриевич Гаранин, а ну марш за ширму переодеваться!

«Вот же какая строгая тётка», — подумалось мне, и я полез в свой чемодан. Достал какие-то, на мой взгляд, ужасно выглядевшие семейные трусы и, шмыгнув за ширму, принялся быстро стягивать с себя плавки.

За этим занятием я вдруг понял, что тут меня тоже зовут Алексей Дмитриевич Гаранин, и привыкать к новому имени или фамилии мне не придётся. «Ух, хоть тут повезло», — подумал я, натягивая на свой тощий зад такие неудобные трусы.

Продефилировав мимо женщины в своих модных труселях, я упал на койку, от которой пахло свежестью и лекарствами. Прикрыв глаза, я немного расслабился.

Любовь Михайловна сидела за столом и изучала моё дело — или, как в это время называется информация о болезнях, — да бог его знает.

По всей видимости, она не нашла в моём досье ничего критичного и решила всё же провести со мной первичный опрос. Я пожаловался на то, что хочу пить и голова трещит. Мол, никогда такого не было, а сейчас, прямо скажем, заставляет меня нервничать.

Женщина хмыкнула и полезла в какой-то стеклянный шкаф — видимо, там хранились какие-то препараты. В итоге она плеснула мне в гранёный стакан воды из графина и протянула его мне с двумя таблетками.

— Что это? — поинтересовался я, ибо никогда не глотал таблетки. Ну, может быть, в детстве мама давала, но этого я точно не помню.

Здоровье у меня было отменное, и за всю жизнь лечебные учреждения я посещал всего пару раз: когда нужна была справка в автошколу и медкомиссию в военкомате. Вуз мой был с военной кафедрой, поэтому после диплома меня ждали лейтенантские погоны.

— Пей уже, — спокойно сказала женщина, — или лежи дальше и майся головными болями. Как хочешь, дело твоё, — с притворным безразличием ответила она.

Немного поколебавшись, мне всё же пришлось сунуть таблетки в рот и сделать глоток воды, запивая их. «Ого, какая вкусная водичка», — подумалось мне, и я тут же осушил стакан до дна.

— Женщина, — сказал я, — а можете ещё стаканчик налить?

— Не женщина, а Любовь Михайловна, — поправила она меня, — или доктором называй, а то «женщина» звучит уж больно неприятно, — посетовала она.