Бабник: Назад в СССР (СИ) - Роман Фабров - Страница 24

Свои раздумья я прервал только в тот момент, когда вошёл в палату. Все, к кому сегодня приезжали родители, высыпали на кровать содержимое гостинцев и жадно поедали их. Достав свои, я медленно вытряхнул их в общую кучу и улёгся на свою кровать. Аппетита не было совсем, да и эта история с новыми родителями никак не хотела покидать мою голову. Повернувшись к стене, я прикрыл глаза. Проснулся от того, что мой толстый приятель с измазанной шоколадом рожицей будил меня на полдник.

— Вот ведь, — подумалось мне, — куда же в тебя столько лезет? Ты же сейчас калорий сожрал ещё на два полдника и три обеда, и всё мало? Впрочем, кто я такой, чтобы ограничивать его в еде. Пусть Мишкины родители думают, кем в итоге вырастет их сынок.

Опять построение, опять орать вместе со всеми эти речовки… Надоело. Мама предлагала мне остаться на третью смену, мол, бабушка сможет достать путёвку в этот лагерь, но я категорически отказался.

Уже после полдника почувствовал, что мне нездоровится. Где я мог простыть — ума не приложу. Одна из наших воспитательниц отвела меня в медпункт, передав на руки уже такой знакомой Любови Михайловне.

— Опять ты, Лёшка, заболел? — посетовала она, ставя мне градусник. — Вроде парень здоровый, а уже третий раз ко мне попадаешь за смену.

Я только развёл руками. Что я ей мог ответить? «Простите, тётя доктор, не виноват я?» Да ну нафиг — ей за это деньги платят, да и кормят, поди, на халяву.

На больничной койке я валялся молча. Было откровенно скучно, а доктор что-то писала, изредка бросая на меня озабоченный взгляд. Спустя минут десять она вытащила градусник, принялась что-то снова записывать, то и дело заглядывая в какую-то книгу. Затем она послушала меня с помощью фонендоскопа и протянула мне пару таблеток со стаканом воды.

Время текло медленно. Я то проваливался в сон, то выныривал из него, пока не пришёл Мишка с моим ужином. Он поставил его передо мной на тумбочку и спросил меня:

— Как ты, Леха? Болит чего? Я отрицательно покачал головой. Ничего у меня не болело, просто поднялась температура и слегка кружилась голова.

— Может, тебе чего принести? — поинтересовался мой приятель.

— Скучно тут, — пожаловался я, — может, книжек каких-нибудь интересных? Мишка пообещал завтра сходить в библиотеку и набрать мне целую гору литературы, лишь бы я поправлялся побыстрее, так как ему снова стало прилетать от рыжего, пока мне тут нездоровится.

А на утро ко мне в медпункт припёрлись сразу трое: Мишка с какой-то тряпичной сумкой, Инна и вожатая Марина Александровна с завтраком лично для меня. Аппетит всё так и не вернулся, поэтому есть снова не хотелось. Однако под уговоры вожатой и докторши мне пришлось засунуть в себя буквально через силу мерзкую манную кашу. Она уже немного остыла и напоминала скорее по консистенции пудинг, отвратительно дрожа на тарелке. Какао и бутерброд с сыром подняли настроение — наконец-то что-то приятное за утро.

Впрочем, пока я ел, Мишка поставил свою здоровенную сумку мне на кровать и принялся вытаскивать книги, попутно рассказывая их содержание.

— Вот эту я читал, тут про индейцев, — не унимался он, но я строго запретил ему спойлерить, ибо потом неинтересно будет читать.

Он снова удивился новому словечку в моём лексиконе, а я обругал себя за длинный язык.

Пока толстяк стоял и соображал, что значит слово «спойлерить», в разговор вмешалась Инна. Она вытащила из-за спины стеклянную банку и протянула её мне:— Вот, смотри, — гордо сказала девушка.

В банке сидела ящерица. Прям настоящая, только маленькая. Понятно, что в детстве родители меня водили в зоопарк, и я видел не только пресмыкающихся, но чтобы вот так близко — никогда такого не было. Я вертел банку и пристально смотрел на это маленькое чудо, а она, то бишь ящерица, смотрела на меня. Впрочем, налюбовавшись друг другом, я вернул банку Инне и спросил:

— И что вы с ней делать собираетесь?

Девушка смущенно пожала плечами, не зная, что ответить. Я хмыкнул и предложил отпустить животину, так как на воле ей гораздо лучше будет жить, чем в стеклянной банке.

Инна, немного подумав, согласилась и, пожелав мне выздоравливать побыстрее, потому как у неё есть кое-какая идея насчёт меня, побежала, скорее всего, отпускать ящерицу на волю.

Марина тоже постояла и подождала, пока я доем, и, попрощавшись с врачихой, унесла грязную посуду. Докторша тоже куда-то поспешила, и в итоге мы с Мишкой остались одни. Он наконец-то закончил выкладывать книги, коих оказалось довольно много.

Спустя какое-то время вернулась Любовь Михайловна и выгнала Мишку из медпункта, на последок отвесив тому подзатыльник, так как он без спросу уселся за её стол и принялся изображать доктора. Взяв первую попавшуюся книгу, я открыл её.

Книга, на мой взгляд, была так себе, но меня неожиданно заинтересовал один её герой, который создал на заводе ячейку таких же идейных молодых людей, и они там давали жару. В какой-то момент я примерил рассказ про этого парня на себя и понял, что выглядит всё это совсем неплохо.

Я так же мог бы задвигать патриотические речи, вот только поднатаскаться надо будет в разного рода нужной литературе, и потом жечь всё вокруг напалмом слова, бравируя цитатами, как делал тот комсомолец. Ещё немного пофантазировав, как в не таком уж далёком будущем я буду стоять на трибуне и толкать пафосные речи про коммунизм и прочую лабуду, повернулся на бок и заснул.

Снился мне снова тот же самый сон, в котором я видел своих новых родных и друзей. Вот только сегодня он был как будто более ярким, что ли? Не знаю, как это описать. В прошлых моих снах лица людей выглядели словно состоящими из какой-то дымки, а вот сейчас они казались более трёхмерными и практически настоящими.

Лишь осознавая в голове, что это всё не по-настоящему, я не боялся таких сновидений и даже грешил на то, что это дело рук того, кто когда-то был в этом теле. «Это его воспоминания, а не мои», — прокручивал в голове я, а потому меня это не касается.

Мне показалось, что я даже начал слышать их голоса, но как-то неотчётливо, будто они раздавались из какой-то трубы, и ни одного слова я разобрать так и не мог. Пытался было вслушиваться в звуки их голосов, но все попытки оказались тщетны, пока не настал тот момент, когда я всё-таки ухитрился частично разобрать слова незнакомого мне человека из сна, но тут прозвучал горн, сообщая всему лагерю, что пришло время вставать.

Открыв глаза, я сразу ощутил, что стал себя чувствовать гораздо лучше, но доктору об этом решил не говорить, так как идти в отряд и ходить строем совершенно не хотелось. Тем более после той книги в моей голове сложился некий план, который нужно было как следует обдумать. Мишка снова пришёл с завтраком. Пока я ел, он рассказал, что весь наш отряд готовится к Дню Нептуна и конкурсу самодеятельности.

— Будешь стихи рассказывать? — решил поиздеваться над ним, спросил я.

— Нет, — мотнул он головой, — мне петь больше нравится.

— Никогда не слышал, чтобы ты пел, — удивлённо посмотрел я на Михаила.

Тот слегка покраснел и стоял, кедом тёр чёрную чёрточку на деревянном полу, явно стушевавшись.

— Да ладно, Миш, я же не против, песни — это всегда хорошо, главное — в ноты попадать.

— Это да, — со вздохом ответил приятель.

Он явно что-то хотел мне рассказать, но, скорее всего, стеснялся этого, а я не стал давить на приятеля — вдруг обидится, и кто мне еду и книги будет носить? Это, конечно, я преувеличиваю, естественно, мне не хотелось терять такого ответственного мальчишку, который верит в настоящую дружбу до сих пор.

Сегодня я весь день провёл в койке, пару раз только вставал, чтобы сходить оправиться. Несколько раз меня днём навещали ребята из нашего отряда, а потом и девчонки пришли во главе с Инной. Девушка подождала, пока её подруги уйдут, и обратилась ко мне:

— Лёш, помнишь, ты под гитару пел песню про прекрасное далёко? — немного смущаясь, спросила она.

— Помню, конечно, — уверенно ответил я и бросил взгляд на врачиху, которая сидела за столом и, как обычно, читала книгу.