Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 28

Солдаты в тамбуре расступались молча и смотрели вслед как-то искоса. будто я не доктор, а колдун. Один даже перекрестился, когда думал, что не вижу. Лампа, темнота, кровь, непонятным образом проступившая из ничего на чужом рукаве, это для них это было жутковато.

Неожиданно ко мне заглянул сам Назимов.

— Зайдемте к Карлу Карловичу. Он просит зайти, угощает коньяком. После такой ночи грех не выпить.

Купе фон Зигеля вполне вместило четверых. Сам хозяин, Назимов, я и даже начальник эшелона, пришедший последним. Коньяк был хороший, я в этом не знаток, но горло обожгло (не так, как тем коньяком, который с сонными каплями), и в голове сразу слегка зашумело.

Потом фон Зигель отставил рюмку и уставился на меня. Видно было, что весь вечер он терпел и наконец дотерпел до своего вопроса.

— Вот чего я в толк не возьму. Лампу эту кварцевую вы у меня же из багажа и выпросили. Я ее для другого вез, волчанку лечить, кожный туберкулез, по способу датчанина Финзена. Светят ею больным, по часу, неделями. А вам с чего в голову пришло шинели ею светить? Хирургу! С какой такой стати?

Назимов с начальником поезда тоже заинтересовались. Вопрос, по совести, законный, не задать его невозможно. И ответ у меня был готов заранее. Не раз и не два я отвечал на нечто подобное. Не объяснять же им, в самом деле, откуда я это знаю на самом-то деле.

— Да случай, Карл Карлович, — сказал я и пожал плечами как можно небрежнее. — Читал я с полгода назад или больше один заграничный журнал. То ли немецкий, по физике, «Annalen der Physik», то ли французский какой-то вестник, не упомню точно. И статья там скучнейшая, по оптике. Пролистывал, я наукой вообще интересуюсь. В статье было про льняные ткани, про преломление света, про что-то такое, я не физик, многого, врать не буду, не совсем понял. Но что оказалось самым главным! Автор вскользь обмолвился, что органические жидкости, в отличие от воды, ультрафиолетовый спектр поглощают и оттого под таким светом кажутся черными. Я и запомнил, как курьез. Без всякой пользы. А нынче, когда увидел, что шинели у всех мокрые насквозь и глазом ничего не разобрать, оно само и всплыло. Дай, думаю, проверю на деле, благо лампа под боком. Проверил.

— А перекись, — вставил начальник поезда. — С перекисью-то откуда?

— Перекись это уже азы, — сказал я. — Пергидроль на любой ране пенится, это всякий фельдшер знает, кто хоть раз ссадину обрабатывал. Фермент крови ее разлагает, идет кислород. Так что тут я ничего нового не выдумал. Просто соединил одно с другим.

Фон Зигель помолчал, задумчиво покрутил головой.

— Интересный вы человек… но не боялись осрамиться? — спросил он. — Вывели бы сорок человек под лампу, посветили, и пшик. Ни пятна, ни виноватого. Перед всем эшелоном.

— Боялся, — сказал я честно. — Но что делать! Риск — дело благородное. Без риска никогда ничего не получится. Не рискнул бы — убийца ушел от ответа, да и стояли бы тут наверное еще долго.

— Хладнокровно рассуждаете, — заметил Зигель. — Очень похвально.

Назимов согласился.

— Это ж надо, — сказал он. — Прочитать пустяк в скучной статье, забыть про него на полгода, а потом в нужную минуту достать из памяти, как из кармана. Голова, господа. Вот что значит голова.

Фон Зигель выпил еще коньяку и кивнул. Ответ его устроил. Немецкий журнал, физика, оптика. Солидно! Сумасбродный мальчишка, который накануне дерзил ему в вагоне, на глазах превращался во что-то понятное и почти приличное. В начитанного человека с аналитическим складом ума. С таким можно и коньяку выпить.

— Ну, за науку тогда, — сказал он и поднял рюмку.

— За науку, — согласился Суворин.

* * *

Глава 11

В зиму мы въехали разом, без всякого перехода. Еще недавно за окнами тянулась бурая распутица, мокрые поля да черные перелески. А чем дальше на восток забирался эшелон, тем суше и злее делался воздух. Лужи прихватило коркой, по насыпи лег первый снег, тонкий, как присыпка. Скоро он завалил все основательно. Это, признаюсь, радовало. Грязь уже надоела, особенно такая, что была на перронах. В Петербурге, надо признаться, все-таки ее меньше.

Сибирский снег ложился чисто. Выйдешь ноги размять, и глазу хорошо. Тайга стоит черно-белая, тяжелая, мороз щиплет щеки, дым из паровозной трубы идет прямым столбом и не стелется по земле, как в сырость, а уходит вверх. Красиво тут. Снег этой земле к лицу, что бы ни говорили про каторгу и прочие здешние удовольствия.

Мороз держался не лютый, градусов десять, к утру, может, чуть больше. Но непривычному человеку и того доставало с лихвой.

Солдаты на остановках быстро выскакивали за кипятком. Сидеть сутками в вагонах — пытка.

На станцию Боготол мы встали под вечер. Узел не то чтобы очень крупный, но путей много, и на каждом что-нибудь да стояло. Товарняк с углем, платформы под лесом. Сразу за станционными постройками тайга встает стеной.

Мы стояли уже с пару часов час и не трогались, что было против всякого порядка. Я вышел в коридор. Ага, проводник. Ты-то мне и нужен.

— Что встали, любезный? Долго ли еще?

— А надолго. — Он вздохнул. — Впереди беда. На перегоне к Ачинску угольный сошел с рельсов. Путь начисто перекрыт. Бригады работают, кран пригнали, да только это не на час дело. Простоим до ночи самое малое. А по-моему, так и до утра.

— Веселое место для ночлега.

Проводник усмехнулся невесело и понизил голос.

— Место, да, страшноватое. Днем-то оно еще ничего. Покажетесь на перроне, вам и пельменей горячих поднесут, и рыбы мороженой, все кланяются, улыбаются. А как стемнеет, так уж вы за линию света не ходите. Народ тут осел всякий. Кто с каторги вышел, кто просто беглый. Лихой народ. За пакгауз шагнул, в темноту, и поминай как звали. За целковый горло перехватят и не поморщатся.

Совет я принял к сведению, хотя ничего нового для меня проводник не сказал.

Он разнес чай по купе, потом объявил, что путь вроде подрасчистили и слишком долго стоять не придется. Эшелон ожил. Солдаты бродили по перрону в последний раз перед дорогой, да и офицеры тоже. Я стоял у окна, глядел на огни, на пар, на торговок с лотками, которым холод не страшен.

И тут по перрону пошла какая-то суета. Не такая, что бывает перед отправлением, а другая, тревожная. Народ забегал. Из соседнего вагона второго класса высунулся господин в шубе, спрашивал, не видал ли кто барыню. Потом еще один. Слово «пропала» поползло вдоль состава.

Ко подошел штабс-капитан картежно-инженерных войск из соседнего купе Смирнов.

— Доктор, не видали мадам Стрелецкую? Журналистку?

— Видал в ресторане. А что стряслось?

— Пропала она, вот что. Ехала во втором, через вагон от вас. Часа два как сошла на перрон со своим блокнотом да с аппаратом, фактуру, говорит, собирать. И нету ее. Купе пустое, вещи на месте, а самой нет. И нигде нет.

Стрелецкую эту я приметил еще днем раньше. Трудно было не приметить. Специальный корреспондент московского «Русского слова», молодая, лет двадцати пяти. Носила английский дорожный костюм и каракулевую шапочку набекрень. Курила тонкие папиросы одну за другой и в разговоре, как я понял, за словом в карман не лезла. Двух офицеров, что взялись ее развлекать (попутно приударить за ней), отшила так, что те ушли красные. Собирала на Транссибе материал для очерков, «Война и тыл» или вроде того, как я мельком слышал.

Был при ней и фотографический аппарат. Новый, заграничный «Кодак», в кожаном футляре через плечо. Дорогая штука, я таких прежде не встречал. С ним она, как выяснилось, и ушла по станции, искать, что снять.

Люди припомнили, что видели ее часа за два до того. Кто-то сказал, что барыня шла к пакгаузам, в темный конец перрона, и целилась аппаратом то на паровоз, то на сугробы, то на каких-то мужиков с санями. Фактуру поколоритней искала. Нашла, судя по всему.