Петербургский врач 5 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 27

— Пишите. Акт дознания. Сего числа, на станции Батраки Самаро-Златоустовской дороги, при следовании воинского эшелона номер… номер потом проставите… обнаружен труп нижнего чина, такой-то роты. Признаки насильственной смерти. Дальше с новой строки.

Перо у помощника скрипело, цеплялось за бумагу, брызгало. Он макал часто, писал старательным писарским почерком. Фон Зигель сидел рядом и время от времени пытался поправлять. Ни в каком деле не обойтись без нашего профессора. Обязан подсказать. Наверное, если у кого-то в поезде случится роман, он во время любовных занятий неведомым образом окажется рядом, будет критиковать и подсказывать.

— Про метод обнаружения отдельным пунктом, — сказал Назимов и обернулся ко мне. — Вадим Александрович, как это обозначить, чтоб по-научному.

— Пишите так, — сказал я. — Поскольку на влажном сукне следы крови неразличимы простым глазом, зауряд-врач Дмитриев применил физико-химический способ обнаружения. Освещение ультрафиолетовым светом, при котором кровяные пятна поглощают лучи и выделяются темными, и реактивную пробу с перекисью водорода. На шинели обвиняемого обнаружены обширные следы, давшие при пробе вскипание.

— Вскипание, — повторил помощник, дописывая.

Оно самое. Хорошее слово, ученое. Дарю, можешь использовать в разговорах с женой. «Дорогая, перестань вскипать из-за мелочей».

— Пергидроль на крови пенится, — сказал я. — В крови есть особое начало, фермент, он перекись разлагает, и идет кислород пузырями. Чистая химия. На простой воде или на грязи не вспенится, а на крови да. Так и пишите — реакция положительная.

Дальше пошло проще. Записали показания ротного про кошель, который принадлежал убитому, это подтвердили еще несколько человек. Записали, что обвиняемый от дачи показаний отказался и хранил молчание. Кошель пересчитали при всех, переписали до копейки, завернули обратно и приобщили к акту как вещественное доказательство. Туда же, отдельным узлом, отправилась шинель с темными пятнами на рукаве, которую сняли со связанного.

— Теперь все пусть подписывают, — сказал унтер.

Подписывали по очереди, передавая перо. Суворин расписался размашисто, одним росчерком. Назимов аккуратно, с титулом. Фон Зигель вывел свою фамилию готическими крючками, мелко. Я расписался под ними, скромно, зауряд-врач Дмитриев. Местный унтер приложил руку весьма коряво. Бумага обросла подписями, обрела солидность и вес.

— Ну, с богом, — сказал начальник станции. — Пойдемте на телеграф, что ли. Нужна депеша. Пусть там решают, как быть, мое дело маленькое.

Телеграфная была через две двери, полная запахов тесная комнатушка, и в ней пахло сургучом, нагретой медью, дымом из печки и черт его знает чем еще. Аппарат Морзе стоял на столе под лампой, рядом лежала бухта бумажной ленты, тонкой, как стружка. Разбуженный телеграфист, протирая глаза, сел к ключу.

Суворин продиктовал депешу коротко. По линии жандармско-полицейского управления дорог, начальству отделения, о происшествии в эшелоне и о задержанном. Телеграфист застучал ключом.

— Теперь ждем, — сказал унтер и сел на табурет у стены.

Ждали с полчаса. Суворин курил у форточки, фон Зигель дремал, привалившись к косяку. Я смотрел, как телеграфист от нечего делать сворачивает конец ленты в спираль. Потом аппарат вдруг ожил сам, без спросу, и пополз, выщелкивая точки и тире на ленту. Телеграфист подхватил ее пальцами, поднес к лампе, зашевелил губами.

— Готово, — сказал он. — Принимаю. Эшелон… следовать без задержки. Задержанного… оставить на месте под стражей. Для передачи судебному следователю. Точка.

— Слава богу, — кивнул Суворин. — Значит, не стоим.

Местный унтер приосанился.

— Не извольте беспокоиться. Мы его сей же час в станционную каталажку определим, под замок. А утром, с первым почтово-пассажирским, под конвоем повезем в Сызрань, в уездную тюрьму. Там его следователь и оформит честь по чести. У нас не убежит, у нас порядок.

Каталажка оказалась тут же, при станции, в торце пакгауза, низкая дверь с двумя засовами и оконце под потолком, забранное решеткой. Туда его и свели. Он не упирался, шел сам. У двери унтер развязал ему руки, чтоб не отлежал, и втолкнул внутрь. Дверь грохнула, засовы лязгнули один за другим. Все. На свету фонаря я успел разглядеть его лицо в последний раз. Никакого раскаяния на нем не было, и страха тоже. Усталость одна, как у человека, который долго чего-то ждал и наконец дождался, и теперь ему все равно. Голова уже на плахе или в петле. Хотя денег было у убитого много, хороший куш мог сорвать.

Оставалось последнее, что нужно сделать, и оно же самое неприятное. Тело.

Везти убитого дальше в теплушке, среди живых, нельзя никак. Санитарный устав на этот счет строг, и не зря. Разбираться по приказам не положено, отчего умер. Покойник в вагоне, при сотнях людей, это не покойник уже, а потенциальный рассадник заразы. Тиф, холера, что угодно. Так что убитому дальше с нами было не по пути. Перестраховка, конечно, сейчас холодно, и умер не от болезни, но приказ исключений не допускает.

Тело вынесли на перрон на носилках, накрыв шинелью с головой. Фон Зигель осмотрел его наскоро при фонаре, дотронулся до раны, и подписал свидетельство о смерти. Я расписался свидетелем. Бумагу передали станционной полиции, и убитый официально перестал быть нашей заботой и стал заботой их.

— В ледник пока, — распорядился начальник станции. — Куда ж его еще. До утра полежит на холоду, не испортится.

Ледник у них был знатный, глубокий погреб с набитым с зимы льдом, где станционные держали провизию, мясо, рыбу для буфета. Туда и снесли. Меня покоробило, что мертвое тело вместе с провизией, но для этих мест такое, похоже, было нормой. Местный унтер объяснил, что утром из волости приедет земский фельдшер, вскроет покойника для порядка, запишет, отчего помер, хотя и так все записано и все понятно, а после убитого похоронят на сельском погосте за казенный счет. Такое уже случалось, сказал он. Потом мрачно добавил — и еще случится не раз.

Ротный командир, хмурый, расстегнул на убитом ворот и забрал то, что полагалось вернуть в роту и семье. Нательный крест, еще что-то. Все это он переписал в ведомость огрызком карандаша. А деньги, выигранные им у всего вагона, считаются деньгами убитого, и после следствия отправят в деревню, семье. Вместе с похоронной бумагой.

Я постоял у входа в ледник, пока тело укладывали на лед, между кадками с буфетной провизией. Снизу тянуло холодом и сыростью. Сторож с фонарем повозился, поправил носилки, чтоб не съехали, и захлопнул тяжелую крышку. Странное соседство, мертвый солдат и говяжьи туши, но на войне, говорят, привыкаешь и не к такому. Утром приедет земский фельдшер, вскроет покойника наскоро, чтоб записать то, что и без него записано, и поедет назад по своим волостным делам. А потом убитого опустят в яму на сельском погосте, и поп прочтет над ним, что положено, за казенный счет, без лишних слов. Может, и крест поставят. А может, и нет. Да ну, над всеми ставят, как иначе.

— Поехали, господа, — сказал Суворин. — Хватит с нас на сегодня.

Колокол ударил трижды, паровоз отозвался долгим гудком, состав дернулся и пошел. Скоро впереди показался мост.

Александровский мост через Волгу — самый длинный в Европе, верста с лишком, тринадцать пролетов на каменных быках. Вблизи он оказался даже больше, чем я думал. Поезд втянулся в железную клетку ферм, и она загремела, заухала, отзываясь на каждый стык так, что закладывало уши. За переплетом балок внизу разворачивалась Волга, темная, широкая, огромная. Луна выкатилась из-за туч, и по воде легла дорожка, и было ее видно сразу на полверсты в обе стороны. Мост гудел и нес нас над всей этой водой, медленно, тяжело, основательно.

Отношение ко мне после неожиданного раскрытого убийства переменилось. Зауважали — очень.

— Ну, доктор, удружили, — сказал Смирнов. — Кабы не вы с вашим фонарем, стояли бы мы в Батраках до второго пришествия. Пока следствие, пока то да се, эшелон бы на трое суток застыл на путях.