Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 58

— Николай Титыч, я не могу.

— Почему?

— Я не умею.

— Никто не умеет. Тут уметь нечего.

— Дак а что делать-то надо?

— Принимать людей и записывать, — объяснил Ерёмин. — Раз в две недели, по два часа. Что можем — решим, что не можем — отправим в район.

Мать помолчала.

— Я записываю уже.

— Куда записываете?

— В тетрадку.

Ерёмин посмотрел на неё поверх очков.

— Ну и вот. Значит, вы уже работаете. Голосуем.

Проголосовали единогласно.

Домой она пришла в час дня и до вечера была молчаливая.

Молчаливая она была не от расстройства, а от того, что переваривала, и я её в такие часы не трогаю, потому что бесполезно.

Часов в шесть она заговорила.

— Петь.

— Ну.

— Я председатель комиссии.

— Знаю.

— По социально-бытовым вопросам и торговле, — выговорила она полностью, по слогам, как выговаривают выученное. — И ещё торговле.

— Ну и хорошо.

Она села.

— А торговля — это чего? — спросила мать. — Сельпо, что ли?

— Сельпо. И городская точка теперь.

— Дак это ж Людка.

— Людка продавец. А комиссия проверяет.

Мать посмотрела на меня.

— Я Людку проверять буду?

Я подумал.

— Формально — да.

— Петь.

— Ну.

— Я двадцать лет коров дою. Я в жизни ни одной бумажки не подписала, кроме ведомости.

Она встала и пошла к печке.

— Ладно. — Она загремела заслонкой. — Люди-то те же.

Вот это и оказалось главным её рабочим принципом на все четыре года.

Черненко умер в тот же вечер.

В воскресенье десятого марта восемьдесят пятого года, в девятнадцать двадцать по московскому времени, то есть у нас — в двадцать два двадцать.

Мы в это время уже спали.

Мать легла в девять, я в десять, потому что понедельник и в шесть разнарядка, и в двадцать два двадцать в доме Лыткиных на четвёртой улице села Заречное было темно и тихо.

Узнали мы в понедельник днём.

Узнают такие вещи по музыке.

Радио с утра одиннадцатого играло не то: вместо обычной программы шла симфоническая музыка, без объявлений, и шла она с раннего утра.

Первой это заметила Твердохлебиха.

Она заметила это в восемь утра на кухне, и к девяти по селу пошло, и к десяти в мастерской у печки об этом уже говорили.

Говорили осторожно.

— Музыка играет.

— Ну и что.

— Дак второй час.

Мишка выпрямился:

— Помер кто-то.

И все замолчали, потому что в марте восемьдесят пятого года эта фраза означала совершенно определённую вещь, и все, включая Мишку, точно понимали какую.

Сообщение передали в два часа дня.

В четырнадцать ноль-ноль по нашему времени — то есть в одиннадцать по московскому — диктор зачитал сообщение о смерти, и в мастерской в этот момент было человек двенадцать, и радиоточка висела над верстаком.

Слушали стоя.

Не потому, что кто-то велел, а потому, что все и так стояли: работа шла, а тут все повернулись к динамику и остались стоять как стояли.

Сообщение шло минуты четыре.

А потом было вот что.

Диктор кончил. Пошла музыка. И мужики постояли ещё секунд десять и разошлись по местам.

И к обеду про это уже не говорили.

Не потому, что было безразлично — было не безразлично, — а потому, что сказать было нечего, и все, что можно было сказать, было сказано в первые три минуты, и звучало оно так:

— Ну вот.

— Год не пробыл.

— Больной был.

— Дак а кого теперь?

И вот на этом четвёртом вопросе разговор кончился, потому что ответа никто не знал, и гадать никто не стал, и это, если разобраться, самое точное описание того, как село относилось к власти.

Не с ненавистью и не с любовью.

Как к погоде.

Одна вещь в те дни всё-таки была.

Была она вечером одиннадцатого, дома, и была она короткая.

Мать пришла с фермы в девятом часу, поела, села с вязаньем и включила радио, и по радио шла всё та же музыка.

Она послушала минут пять.

— Петь.

— Ну.

— Ты в ноябре что говорил?

Я не сразу понял.

— Про что?

— Дак про этого. — Мать кивнула на радио. — Я тебе сказала, что плохой, а ты сказал — нормальный.

Я вспомнил.

Седьмого ноября, парад, трибуна, полтора часа на морозе, и мать, не отрываясь от спиц: «Совсем плохой. У него лицо как у Никифорова перед смертью».

— Говорил.

— Ну вот. — Мать стала считать петли.

Она это не в укор мне выговорила.

Выговорила она это так, как говорят «я же тебе говорила, что дождь будет», — и вернулась к вязанью, и больше про Черненко в нашем доме не было произнесено ни слова.

А я сидел и думал о том, что моя мать, доярка с четырьмя классами образования, за четыре месяца до события поставила диагноз по телевизору, глядя одним глазом, — а я, знающий дату наизусть, в ноябре ответил ей «нормальный», потому что боялся выдать себя.

Гораздо больше в те дни обсуждали завхоза.

Завхоз у нас с сентября болел, и с сентября все его обязанности лежали неизвестно на ком, и из-за этого в январе сгнили три тонны картошки в хранилище.

Двенадцатого марта прислали нового.

Прислали его — точнее, перевели — из второй бригады: Кузьмичёв Сергей Петрович, сорок девять лет, работал там кладовщиком, человек с репутацией.

Репутация у него была двойная.

С одной стороны, аккуратный, дотошный, ничего не теряет, ведёт учёт лучше всех в колхозе. С другой — за двадцать лет ни с кем не сошёлся, и во второй бригаде его не любили, и что там между ними было, никто в нашей бригаде толком не знал.

Обсуждали его три дня.

Обсуждали в мастерской, у сельпо и на ферме, и обсуждали подробно: откуда он, кто ему родня, за что его перевели, будет ли он давать со склада или не будет.

Про Черненко за эти три дня в моём присутствии произнесли фраз двадцать.

Про Кузьмичёва — я думаю, тысячу.

Это не цинизм и не тёмность.

Это ровно то, что должно быть: генеральный секретарь на жизнь конкретной семьи в конкретном селе влияет через тридцать передаточных звеньев и с задержкой в годы, а завхоз влияет завтра, когда ты придёшь на склад за подшипником.

Двенадцатого объявили состав комиссии по организации похорон.

Возглавил её Горбачёв.

Это, между прочим, был единственный сигнал, который в те дни могли прочитать понимающие люди, — и понимающие люди в райцентре его прочитали, а в Заречном его не прочитал никто.

Кроме меня.

Одиннадцатого марта состоялся внеочередной Пленум ЦК, и на нём Михаил Сергеевич Горбачёв был избран Генеральным секретарём.

Сообщили об этом двенадцатого.

Я услышал это по радио, в конторе, при трёх свидетелях, и никто из этих трёх не отреагировал вообще никак: Гаврилыч продолжал считать, Зина писала, Пыжов вошёл и вышел.

Я стоял и слушал.

Мне было двадцать четыре года и шестьдесят девять лет, я стоял в конторе колхоза «Заря» Заречного района, у меня в кармане лежал партийный билет, полученный через шестнадцать дней после этого дня, — нет, наоборот, ещё не полученный, до бюро оставалось шестнадцать дней, — и я слушал сообщение о том, что началось.

Три строчки.

Больше про это я не думал и в тот день, и в следующий, потому что думать было решительно не о чем: я знал, что будет, и это знание не давало мне ничего вообще.

Ни малейшей возможности что-нибудь сделать.

Оно давало только одно ощущение, и ощущение это было тошнотворное: как будто ты сидишь в поезде и знаешь расписание, а поезд едет.

Сказать было некому.

Тринадцатого были похороны.

Транслировали с Красной площади, и в конторе телевизор смотрели человек восемь, и я туда не пошёл, потому что был на ферме.

В колхозе провели траурный митинг.

Митинг был в одиннадцать утра, у конторы, на улице, при минус восьми, и длился он четырнадцать минут.

Пришло человек шестьдесят.

Выступали трое: председатель, Ситников и Митрич как старейший коммунист.

Митрич говорил третьим и говорил дольше всех.