Механизатор 82. Том 3 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 57

С лежачими я поехал с переносной урной.

Переносная урна — это ящик с ручкой, опечатанный, и возят его двое: член комиссии и агитатор.

Со мной поехала Валентина Ивановна, фельдшерица.

Поехала она не по должности, а потому, что всех лежачих в селе знает она, и в двух случаях надо было заодно посмотреть человека.

Объехали мы девять домов.

Из них четыре — мои, остальные с других улиц.

Про эти девять домов я мог бы написать отдельную главу и не буду, потому что это не про выборы.

Скажу про два.

В первом лежала Дарья Никитична Сорокина — та самая, которая с Кузнецовой из-за грабель, — и лежала она с января, и лежала она плохо.

Она проголосовала.

Она села в кровати, надела очки, взяла бюллетень и долго его читала, а потом спросила у меня, кто такая Лыткина Марфа Ивановна.

— Это моя мать.

— А. — Сорокина посмотрела на бюллетень. — Доярка?

— Доярка.

— Ну, доярка — это хорошо. — И опустила бюллетень в урну.

Про Кузнецову она не спросила.

А во втором доме лежал Ерофеев — тот самый, семидесяти двух лет, на земляном полу, кандидат в депутаты по нашей разнарядке как фронтовик.

Он голосовал за себя.

То есть в бюллетене по сельскому Совету стояла его фамилия, потому что он баллотировался по своему же округу, и он его прочитал, посмотрел на нас с Валентиной Ивановной и спросил:

— Это я, что ли?

— Вы.

— Дак а чего я тут делаю?

Объясняли ему минуты три.

Он выслушал, пожал плечами и опустил бюллетень, и потом спросил, будут ли давать дрова.

Про дрова я записал.

Явка по нашему сельскому Совету составила девяносто девять целых сорок две сотых процента.

Не проголосовали четверо: Соловьёвы.

Ерёмин эту цифру сдавал в район с абсолютно спокойным лицом, и я, стоя рядом, впервые понял, откуда берутся девяносто девять и сколько-то.

Они берутся вот так.

Из тридцати пяти часов обхода, из переносной урны, из гречки, из доярок в халатах под пальто, из Ерофеева на земляном полу и из четырёх человек, уехавших в семьдесят девятом.

Никто ничего не приписывал.

Я в тот день был на участке с шести утра до половины девятого вечера и могу сказать точно: ни одного бюллетеня никто никуда не вбросил, и не потому, что боялись, а потому, что незачем.

Незачем, потому что и так девяносто девять.

Мать голосовала в девять утра.

Пришла она после дойки, в полушалке, с матерью Мишки Загорулько, и они вдвоём взяли бюллетени и пошли к урне.

И вот тут она застряла.

Она стояла с бюллетенем в руке секунд двадцать и смотрела на него, и я это видел от дверей, и я понял, в чём дело, только когда она обернулась и нашла меня глазами.

В бюллетене стояла её фамилия.

Лыткина Марфа Ивановна, доярка молочно-товарной фермы колхоза «Заря».

Она стояла и не могла его опустить.

Не потому, что не хотела голосовать за себя, — а потому, что это надо было сделать при людях, на глазах у сорока человек, и все они знали, чья это фамилия.

Прасковья Тимофеевна её подтолкнула.

Мать опустила бюллетень, повернулась и пошла к выходу, и лицо у неё было красное, и я к ней не подошёл, потому что подходить было нельзя.

Вечером дома у неё про это вышла одна фраза.

— Стыдно как-то.

— Чего стыдно?

— За себя-то.

И ушла топить баню.

Результаты объявили двадцать шестого.

Все двадцать семь кандидатов в сельский Совет избраны. Дудник избран депутатом районного Совета.

Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.

На неё мать поехать не смогла: десятого марта в стране случилось то, о чём я расскажу в следующей главе, и сессию перенесли на семнадцатое.

А четыре страницы наказов я отдал Ерёмину двадцать пятого.

Он их принял, переписал в тетрадь, оформил как наказы избирателей и включил в план работы Совета на восемьдесят пятый год.

Из тридцати одного пункта выполнили девять.

Девять из тридцати одного — это, если считать в процентах, двадцать девять, и Ерёмин на сессии в декабре восемьдесят пятого отчитывался именно этой цифрой, и никто в неё не вникал.

А если считать по-другому, то это девять.

Восемь досок Ерофееву. Рычаг Мокеихе. Дрова четырём старикам. Шифер двум дворам. И медпункт на июль, куда прислали практикантку из медучилища.

Остальные двадцать два пункта перешли на восемьдесят шестой год.

Глава 26

Восьмое марта в тот год пришлось на пятницу.

Восьмое марта в селе — праздник настоящий, не то что двадцать третье февраля, которое у нас проходило почти незаметно.

Отмечают его на работе и дома.

На ферме утром накрывают в красном уголке: председатель приезжает, говорит четыре минуты, вручает грамоты и уезжает, а женщины остаются и сидят до одиннадцати, потому что вторая дойка.

В мастерской мужики скидываются заранее.

Скидываются они по трёшке, покупают конфеты и духи, и духи эти покупают в райцентре по списку, и список составляет один человек, и в восемьдесят пятом им был я, потому что я ехал по делам восьмого числа.

Купил я одиннадцать флаконов.

Одиннадцать одинаковых флаконов «Кармен» по два рубля семьдесят копеек, и вручали их одиннадцати женщинам, работающим в мастерской и в конторе, и все одиннадцать сделали вид, что не заметили одинаковости.

Матери я подарил платок.

Не полушалок — полушалок у неё был, зелёный, с октября, — а простой ситцевый, летний, в мелкий цветок, потому что зимние вещи ей уже некуда.

— Зачем деньги тратил.

— Не тратил.

— Как не тратил?

— Три рубля.

— Ну и зачем три рубля тратил.

Платок она носила потом четыре года.

Первая сессия сельского Совета была назначена на десятое марта.

Десятое было воскресенье, и сессию поставили на одиннадцать утра, в клубе, в малом зале.

Мать собиралась с вечера.

Собиралась она так, как собираются на что-то, чего никогда не делали: достала костюм — тот, в котором ходила на собрания, синий, с белым воротничком, купленный в семьдесят девятом, — погладила его дважды и в субботу вечером трижды спросила у меня, что там будет.

Я не знал.

Я честно не знал, что бывает на первой сессии сельского Совета, потому что в первой жизни меня это не касалось никогда, а во второй я до сих пор проходил мимо.

— Мам, там ничего не будет. Изберут председателя и разойдутся.

— А говорить надо?

— Не надо.

— А если спросят?

— Не спросят.

Спросили.

Сессия шла час сорок.

Двадцать семь депутатов, из них явилось двадцать пять: Ерофеев не пришёл по здоровью, ещё один уехал.

Сидели за столами, сдвинутыми буквой П.

Вёл Ерёмин. Первым вопросом избрали его же председателем исполкома сельского Совета — единогласно, потому что он председатель с шестьдесят седьмого года и другого никто не мыслит.

Вторым — секретаря.

Третьим — постоянные комиссии.

Вот тут и вышло то, к чему мать не готовилась.

Постоянных комиссий в сельсовете четыре.

Планово-бюджетная. По сельскому хозяйству. По социалистической законности и охране общественного порядка. И по социально-бытовым вопросам и торговле.

Депутатов распределяют по комиссиям.

Распределяют их так же, как составляли список: по признакам, по загруженности и по тому, кто чем занимается, и распределение это готовят заранее, до сессии, в исполкоме.

Мать поставили в социально-бытовую.

Поставили её туда, потому что доярка, женщина, и потому, что в этой комиссии нужны люди, которых знает много народу.

Ерёмин огласил список.

— Комиссия по социально-бытовым вопросам и торговле: Лыткина, Тихонова, Прокудина, Ерофеев, Сомова. Председателем предлагается Лыткина Марфа Ивановна.

Мать подняла голову.

— Кто предлагается?

— Вы.

Пауза была секунд на пять.

Дальше был разговор, который мне потом пересказали трое, и все трое пересказали одинаково.