Дочь комедиантов - Коломб Жозефина - Страница 18

Крошка подошла к нему и стояла неподвижно, ожидая его пробуждения. Через несколько минут Карилэ открыл глаза, и взгляд его остановился на девочке, лицо которой выражало столько грусти и уныния, что у него не хватило духу упрекнуть ее.

— Должно быть, я вчера так устал, что заснул здесь, — сказал он, вытягивая вперед свои длинные руки. — Я весь разбит. А ты как чувствуешь себя, малышка?

С этими словами он по обыкновению нежно поцеловал ее, но перед этим замер на мгновение, словно спрашивая себя, не будет ли его ласка неприятна девочке.

Крошка не поняла причины этой нерешительности. Она сочла, что дедушке неприятна эта ласка, и она грустно опустила голову. Теперь она и подавно не посмела бы сознаться в том, что виновата, и попросить прощения.

— Сегодня нам надо поскорее позавтракать и управиться с хозяйством, — сказал старик. — Потом я отведу тебя на улицу Роз, ведь ты, наверное, ждешь не дождешься, когда сможешь рассказать мадам Террасон и Полине, как ты повеселилась вчера.

Крошка глубоко вздохнула и поспешно принялась за работу. Но от зоркого взгляда тетушки Перро не ускользнула происшедшая в девочке перемена.

— Молодежи не следует слишком много веселиться, — сказала она Карилэ за завтраком. — Крошка, должно быть, танцевала больше, чем следовало, и потому у нее сегодня такой усталый вид. Хорошо еще, что ей нечасто выпадают такие удовольствия!

Крошка молчаливо согласилась с мнением доброй старушки, хотя прекрасно знала, что танцы здесь ни при чем. У нее были иные причины для грусти.

Когда они вышли на улицу, Крошка шла рядом со стариком. Они не сказали друг другу ни слова, и дедушка старался держаться слегка поодаль от нее. Крошка заметила это, и ей стало казаться, что он разлюбил ее и потому не хочет идти с ней рядом.

А добрый старик боялся, что названой внучке снова придется краснеть за него. Он шел с опущенной головой и с грустью говорил себе: «Она стыдится меня! Ей приятнее идти одной!»

Так они дошли до улицы Роз, где Крошка рассталась с дедушкой и, скрывшись в знакомом домике, молча принялась за учебу.

Карилэ тем временем отправился бродить по городу. Время от времени он бессознательно подносил свою дудочку к губам и извлекал из нее несколько протяжных звуков, но знакомой песенки его в этот день никто не слышал: у старика было так тяжело на сердце, что петь он не мог.

Крошка прилежно сидела за вязанием. Мадам Террасон и Полина с недоумением поглядывали на девочку и удивлялись, что она ничего не рассказывает о свадьбе, о которой накануне только и было разговору.

— Я думала, что она будет трещать, как сорока, — пробормотала Полина, — и уже заранее радовалась ее бесконечным рассказам. Что же случилось?

Полина подождала еще с четверть часа, но, убедившись, что подруга не собирается ничего рассказывать, не вытерпела и заговорила сама.

— Расскажи же хоть что-нибудь, Крошка! — нетерпеливо воскликнула она. — Или ты оставила свой язык в Куроне? Как ты повеселилась? Много ли танцевала? И каков был обед? Живописны ли окрестности Курона? И хороша ли невеста? Как она была одета?

Крошка подняла голову и хотела ответить, но слезы душили ее. Она уронила спицы и с громкими рыданиями бросилась в объятия мадам Терра-сон, скрыв лицо у нее на груди.

Мадам Террасон нежно обняла ее и приласкала, ожидая, когда она успокоится.

— Что случилось с тобой, дитя мое? — спросила она, нежно приподнимая голову девочки. — Поведай мне свое горе, тогда я смогу утешить тебя.

— Меня никто не сможет утешить! — воскликнула Крошка в отчаянии. — Я никогда не забуду своей вины! И дедушка никогда не простит меня! Я поступила гадко! Если бы вы знали, что я сделала, то, наверное, сказали бы: «Уйди отсюда, негодная, мы не хотим тебя больше знать!»

— Я, может, и сказала бы так ребенку, — возразила мадам Террасон, — который не раскаивается даже в незначительном проступке, но никогда не скажу этого тому, кто сам обвиняет себя с горьким раскаянием. Напротив, я буду утешать его и помогу загладить вину, как бы велика она ни была. Ну, расскажи мне о своем горе, дитя мое, а Полина пока позовет братьев, играющих в саду.

Молодая женщина кивнула дочери в знак того, что ей не следует возвращаться слишком скоро. Полина поняла и поспешно вышла из комнаты.

Едва они остались одни, как Крошка, заливаясь слезами, подробно рассказала мадам Террасон, как страшно она обидела дедушку, как жестоко отплатила ему за все его благодеяния и любовь.

Мадам Террасон стала ободрять и утешать ее, и вскоре ей удалось успокоить плачущую девочку.

— Теперь подумаем, как загладить твою вину, — продолжала молодая женщина. — Совсем поправить дела нельзя, но ты можешь хотя бы отчасти смягчить свой проступок и должна употребить на это все свое старание. Знает ли дедушка все, о чем ты мне сейчас рассказала?

— Нет, он знает не все! Еще я сказала «нет», когда меня спросили, знакома ли я с ним. Но я сегодня же сознаюсь во всем и вымолю у него прощение!

— Нет, дитя мое, этого ты не должна говорить ему, — перебила ее мадам Террасон и накрыла своей ладонью руку Крошки. — Я понимаю, что это облегчило бы твое сердце и ты своим раскаянием, слезами и ласками скоро вымолила бы себе прощение в его объятиях. Но этим ты не помогла бы делу. Подумай, сколько горя ты доставишь дедушке, если он узнает, что ты отреклась от него! Этого он не должен знать! Слышишь? Никогда!

Крошка только всхлипнула в ответ.

— Правда, эта тайна будет всегда тяжелым камнем лежать на твоем сердце, — продолжала мадам Террасон, — но ты должна сохранить ее в наказание за свой проступок. Она не позволит тебе еще раз поступить так же и будет всегда напоминать тебе, что ты должна употребить все силы, чтобы загладить свою вину! Если ты будешь очень стараться, то дедушка Карилэ скоро все забудет, и только тогда ты сможешь успокоиться. А теперь — за работу! Я надеюсь, что ты последуешь моему совету и, когда придет дедушка Карилэ, встретишь его с раскаянием и с твердым намерением загладить свою вину.

Крошка молча села на свое место и снова взяла в руки спицы. Скоро она совсем успокоилась, решив сделать все возможное, чтобы дедушка простил ее. И если даже дедушка Карилэ вздумает теперь надеть свой сюртук наизнанку, она ни на минуту не замешкается, прежде чем подать ему руку!

Когда старик вечером постучал в окно и позвал Крошку, мадам Террасон сама отворила дверь и пригласила его войти.

— Дедушка Карилэ, — сказала она, указывая на стоявшую перед ним с опущенной головой Крошку, — вот эта девочка очень страдает от того, что провинилась перед вами. Она горько раскаивается в своих словах и молит вас от всего сердца простить ее. Если не сегодня, то хотя бы впоследствии, когда она заслужит ваше прощение…

Старик был глубоко тронут. Он нежно обнял девочку и прошептал дрожащим голосом:

— А я-то думал, что ты меня больше не любишь…

— Что ты, милый мой дедушка!

С этими словами девочка кинулась старику на шею.

— До свидания, Крошка! До завтра! — крикнула мадам Террасон вслед девочке, которая гордо вышагивала рядом с дедушкой и нежно сжимала его большую натруженную руку.

Глава XXIII

Болезнь дедушки Карилэ

Когда Крошка на следующее утро вошла в комнату мадам Террасон, она с удивлением увидела на рабочем столе множество лоскутков разноцветных материй, а рядом с ними — коробку с маленькими деревянными куклами с подвижными руками и ногами.

— Вот тебе работа, дитя мое, — сказала ей молодая женщина. — До сих пор ты пользовалась всем, что мог дать тебе дедушка, а теперь и тебе пора позаботиться о нем. Третьего дня на свадьбе ты заметила, что он очень плохо одет, что одежда его совсем износилась и уже не предохраняет от стужи. Постарайся теперь заработать денег, чтобы купить дедушке к зиме хороший теплый сюртук.

— Ах, как бы я была счастлива, если бы могла купить ему новую одежду! — воскликнула Крошка. — Но как это сделать?