Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 28

— Музыка обладает властью над людьми, — объяснила я. — Вряд ли она успокоит дикого зверя, но рассерженную маленькую девочку — легко. Хорошо, что ты изменила свои чувства ко мне, иначе мы с тобой не поехали бы в Америку вдвоем.

Глаза ее блеснули.

— Может быть, — продолжила я, — ты сожалеешь о своем согласии ехать со мной, о моя Своенравная Уинифред?

Она весело рассмеялась и ответила:

— Не считайте меня неблагодарной. Я рада, что поехала, как будто поднялась на вершину холма, откуда окрестность видна гораздо дальше. Америка — чудесная страна, и я увидела здесь много нового.

— Но ты убедилась, что здесь нет золотых улиц, — улыбнулась я, — нет деревьев с золотыми листьями и птиц с драгоценным оперением.

— Да уж, все эти истории — выдумка, такая же как ведьмины кольца, — вздохнула Уинифред, — и это немного грустно. Но зато здесь мне показали, какой следует быть «истинной леди». Найал и бабушка ни за что не смогли бы мне объяснить, в чем заключается смысл этих слов.

Я была в высшей степени удовлетворена тем, что к этому выводу она пришла самостоятельно, без моих подсказок и помощи. Уинифред оценивающе оглядела меня, словно хотела еще что-то добавить, но промолчала. Я утешила себя мыслью, что девочка, возможно, причислила и меня к избранному классу женщин, хотя я бы не поручилась, что именно это прочла в ее дерзком синем взгляде.

— Вы ко мне очень добры. Я благодарна и люблю вас, — сказала она снисходительно, как будто маленькая принцесса.

— Тебе нравится в монастыре? — спросила я.

— Здесь тихо и мирно, как в церкви, я много нового узнала о Господе, о Пресвятой Деве и о святых. Наши наставницы отличаются от всех людей, которых я видела раньше.

Я была совершенно довольна этим ответом. Беседуя, мы вернулись в приемную. Уинифред разрешили проводить меня до ворот, и она побежала за своим пальто, а я осталась перемолвиться парой слов с монахиней. По лицу ее невозможно было определить возраст: глаза сияли чистотой и молодостью, но морщинки говорили о большом жизненном опыте.

— Уинифред — способная ученица, но она сорвиголова, — улыбнулась монахиня. — Чтобы обуздать ее неукротимый нрав, мы прибегаем к ласке и предлагаем ей компромиссы. Если она не убеждена в том, что наши требования законны, никто и ничто не заставит ее подчиняться. С ней бывает нелегко, но всегда интересно.

— А как она приняла строгие правила и монотонную жизнь в монастыре?

— Конечно, она бунтовала. Ее, словно птицу, все время тянет на волю, жизнь под крышей, по распорядку для нее тяжела, но чрезвычайно полезна. Я знаю, что впоследствии она не раз вспомнит с благодарностью наши суровые правила. Только так она сможет избежать досадных ошибок юности, научится ко всему относиться с разумной осмотрительностью.

Я согласно кивнула.

— Первое время она всячески демонстрировала независимость, была колючая, словно еж, — сказала монахиня, — но уже через месяц она заметила, какими нелепыми выглядят вспышки ее ярости. Впрочем, у этой девочки даже недостатки очаровательны. Она по натуре добра и наделена щедростью, кроме того, в ней есть врожденное благородство, утонченность настоящей леди. Она боготворит Ирландию, и, наверное, после окончания курса ей лучше вернуться домой. Боюсь, она зачахнет без своих зеленых холмов.

— Я очень рада это услышать, — от всего сердца сказала я, — это совпадает с моим собственным впечатлением о ней.

— Она очень умна, — продолжила монахиня, — во многом опережает своих ровесниц и уже получила неплохое образование, хотя и неровное.

— Если бы вы видели ее наставника… эксцентричный, но весьма образованный человек.

— Что ж, это многое объясняет, — сказала монахиня. — И еще у нее отличный голос. Учителя музыки не нарадуются.

Наш разговор прервала Уинифред, которая появилась в пальто и шляпке. Она сделала изящный реверанс учительнице, и мы вдвоем вышли на улицу, пройдясь рука в руке по хрустящему новому снегу. На западе небо уже начало темнеть, снег отливал розовым закатным светом. У ворот мы постояли несколько минут, Уинифред с тоской смотрела на улицу, словно безмолвно просила взять ее с собой.

— Когда вы учились в школе, вам тоже тяжело давалась география? — со вздохом спросила девочка.

— Еще бы! — я припомнила свои собственные отчаянные попытки справиться с этой наукой. — Я думала, что зря трачу время, зазубривая названия столиц и климатических зон. А вот теперь, отправляясь в очередное путешествие, с благодарностью вспоминаю нашу строгую мисс Лидсен, — я не потеряюсь ни в пустыне, ни в тропическом лесу.

Уинифред засмеялась.

— Ну вот завтра у нас география, древняя история и алгебра. Жуткая алгебра! Так что мне нужно идти готовить уроки.

— До свидания, дорогая! — попрощалась я. — И пожалуйста, Уинифред, не забудь упомянуть отца в молитвах. Попроси о встрече с ним в этом мире.

— Не забуду, — пообещала Уинифред, — я всегда молюсь за маму, которая уже умерла.

— И это правильно, милая, но о живых тоже забывать нельзя. До свидания!

— Я собираюсь бежать всю дорогу обратно, — объявила она.

— Очень хорошо. Я постою и посмотрю на тебя. А теперь беги!

Она убежала, стройная и грациозная, как лань, а я глядела ей вслед и вспоминала, как ловко она прыгала с камня на камень по долине Даргла, пугая меня своим безрассудством. Оглянувшись на крыльце, она весело помахала мне рукой и скрылась за дверью.

«Может быть, ей стоило бы провести в монастыре несколько лет, чтобы исправить необузданный нрав и придать необходимый лоск, — подумала я. — Но когда Найал получит мое письмо, он потребует немедленного воссоединения семьи. Кроме того, скрывать девочку от Родерика будет нечестно. Я должна все ему объяснить, как только Найал мне разрешит это сделать». Я размышляла об этом по дороге к городу и надеялась скоро получить весточку из Ирландии.

Время в Нью-Йорке летит быстро, часы складывались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы. Погруженная в суету дел, я не сразу поняла, что мои письма в Уиклоу остаются без ответа.

Глава XXIII. Уинифред называет свое имя

Раз или два я встречала Родерика О’Бирна, но он едва раскланивался со мной при встрече, да и мне нечего было ему сказать. Каждое утро я расспрашивала коридорного, и каждое утро он отвечал мне, что писем не было.

Наступили рождественские каникулы, воспитанницы разъехались из школы, и Уинифред все это время провела со мной. Я нарочно старалась так выбирать маршруты и развлечения, чтобы ни в коем случае не встретиться с Родериком О’Бирном. Какое-то время мои манипуляции были успешными, до тех пор пока мы не отправились однажды вечером на концерт симфонической музыки.

Войдя в полутемный зал из ярко освещенного холла, я сослепу не сразу заметила группу мужчин, стоящих у стены, а когда пятно бывшего света рассеялось перед моими глазами, я увидела того, кого избегала изо всех сил. Родерик О’Бирн заметил нас и не отрывал глаз от лица Уинифред. Вечер моментально утратил для меня всю прелесть, достаточно сказать, что блестящей игры музыкантов я почти не слышала. Я затряслась как в лихорадке, и, вспоминая о том вечере, до сих пор не могу вспомнить, что играли на сцене. Все слилось в моем испуганном сознании — я не отличила бы рондо от каприса, а флейту от виолончели. Единственной ясной мыслью, единственным желанием моим было немедленно бежать из зала. Я мяла в руках программку, избегая смотреть по сторонам.

Неожиданно Уинифред тронула меня за руку и прошептала:

— Смотрите, это тот джентльмен, которого мы встретили в отеле.

Она смотрела на него как завороженная, и наконец их глаза встретились. Обливаясь дурнотой, еще до окончания концерта я торопливо поднялась, совершенно искренне пожаловалась на жару и шепнула Уинифред, что мы должны уйти. К моему облегчению, Родерик за нами не последовал. Его безупречное воспитание оградило нас от неприятной сцены, но на следующее утро мне принесли записку от него.