Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 26

— Поскольку вы не хотите быть со мной откровенной… — начал он.

— Поскольку я не могу, — тихо поправила я.

— Хорошо, поскольку вы не можете или не хотите, откровенным придется быть мне. Я должен рассказать вам кое-что.

Лицо его выразило такую печаль и тревогу, что я почти пожалела об обещании, данном Найалу.

— Я вырос, — сказал он, — в горах у долины Даргла, в старом фамильном замке, который, к тому времени как я родился, уже лет пятьсот как нуждался в ремонте. Своему широкому образованию я обязан родному дяде, безупречно благородному человеку, хотя и несколько эксцентричному.

Мне понравилось, как он говорит о Найале.

— Когда мне было двадцать пять лет, мы с ним серьезно повздорили из-за моей женитьбы. В тот год я женился на красивой девушке из хорошей семьи. Я порвал все связи с родней и сосредоточился на семье и работе, будучи начинающим журналистом. Через год у нас родилась дочь, а еще через пять лет моя горячо любимая жена умерла.

Он встал с кресла и подошел к окну, чтобы скрыть волнение, проступившее на лице. Слова давались ему с трудом, ведь он обнажал душу перед чужим человеком. Вздохнув, он продолжил:

— Говорить о семейных дрязгах всегда неприятно. После смерти жены ее родственники требовали, чтобы я отказался от ребенка, но это было неприемлемо и невозможно для меня. Поэтому в ночь после похорон я забрал девочку, усадил ее на коня, увез в старый замок и оставил на попечении надежной пожилой женщины, которая нянчила еще меня. К средствам покойной жены я не прикасался, а мои собственные дела шли совсем худо. Ясно было, что мне следует уезжать из Дублина, и я выбрал Америку. Мне нужно было заработать денег, чтобы потом вернуться в Ирландию к дочери и восстановить родовой замок, — такой была моя самая заветная мечта.

Он снова надолго замолчал, и я не решилась прервать его ни словом и не подала виду, что часть его истории мне уже знакома. Когда он заговорил снова, голос его изменился. Лицо его показалось мне усталым и изможденным, а голос дрожал.

— Какое-то время я исправно посылал деньги на содержание моей маленькой Уинифред, работал как вол и был счастлив. А затем получил письмо, по всей видимости, от священника. В нем сообщалось, что моя дочь умерла.

— Умерла! — воскликнула я. — Как жестоко! Как…

Я чуть было не заявила, что это ложь, но сдержалась. Родерик внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Это был суровый удар, — продолжил он, — после которого я отказался от намерения вернуться на родину. Что мне оставалось? Я продолжал работать и в конце концов преуспел, мои усилия увенчались успехом, однако никакая надежда или личный интерес больше не поддерживают меня.

Печальная история вызвала во мне настоящее ликование, и теперь я изо всех сил старалась стереть улыбку с лица. В самом деле, можно ли радоваться, слушая о таких горестных событиях? Но теперь я знала, что отец никогда не отказывался от Уинифред, что мечты Найала о восстановлении замка были как никогда близки к осуществлению. «Напишу сегодня же в Уиклоу, расскажу Найалу обо всем и попрошу разрешения открыть тайну Родерику», — решила я. Но до тех пор нарушать обещание я не собиралась.

— Вы так и не узнали, от кого было письмо? — только и спросила я.

— Нет, каким образом? Я написал в Уиклоу, но отец Оуэн был тогда в отъезде, в Риме, его замещал другой священник. Он ответил, что никогда не писал мне и не имеет никаких сведений о моем деле. Следующие письма к отцу Оуэну просто возвращались ко мне непрочитанными. Я написал миссис Мэхен, своей няне, которой оставил Уинифред. Она не ответила, возможно, переехала в другое место. Тогда я отправил письмо своему дяде, хотя много лет не общался с ним. Письмо вернулось ко мне нераспечатанным. Скорее всего он либо мертв, либо отправился в одно из своих путешествий.

— Это очень грустная история, — ответила я, отлично сознавая, что могу развеять его печаль несколькими словами.

Я могла бы сказать ему, что миссис Мэхен остается верной своему долгу, что Найал все еще бродит по холмам Уиклоу и, главное, что Уинифред жива и здорова.

— Очень грустная, — согласился Родерик. — И это при том, что Фортуна улыбнулась мне. Всё, к чему я прикасаюсь теперь, обращается в деньги. Мой роман выдержал несколько изданий, статьи наперебой печатают ведущие журналы, мои торговые операции проходят удачно, и страховой бизнес процветает. Старая-старая история, когда богатство приходит слишком поздно.

Я слушала человека, который глубоко страдал, находясь в шаге от счастья. Признаться, мне было лестно чувствовать себя орудием Провидения. Я сидела молча и удивлялась тому, как все нити судьбы этого хорошего человека вдруг оказались в моих руках. И я снова вспомнила первую встречу с Уинифред. Будь на моем месте более угрюмый и менее любознательный человек, вряд ли отец и дочь так скоро бы встретились. А если бы я не приехала в Уиклоу? Уинифред могла вырасти в экзальтированное, оторванное от жизни существо, несчастное и одинокое. Впрочем, пути Господни неисповедимы. Если бы не я, то, наверное, другой человек разрешил эту запутанную семейную загадку и соединил любящих людей.

— И вы не хотели снова увидеть свой старый дом? — спросила я.

— Зачем? — воскликнул он. — Там остались одни руины. Точно такое же пепелище я ношу в своей груди. Стоит ли ехать на другой край света, чтобы убедиться в том, что моя жизнь разрушена?

Несколько мгновений мы молчали. Потом Родерик встал и сказал:

— Девочка, которую я видел с вами, пробудила во мне надежду. Мне показалось, что я стал жертвой злого обмана, что моя дочь жива. Помните, она заговорила там, в гостиной отеля? Ее голос был эхом ушедшей юности, голосом моей жены. И вся она, ее волосы, ее внешность — это была точь-в-точь моя жена, какой я увидел ее впервые, за много лет до нашей женитьбы.

— Сходство часто бывает обманчиво, — заметила я.

Он тяжело вздохнул и поднял шляпу, собираясь уходить.

— Я ожидал от вас большего, — сказал он, — я глубоко уважал вас, даже считал другом и надеялся, что вы поможете мне раскрыть эту тайну. Знайте, что ваше молчание не остановит меня. Имейте в виду, я непременно выясню, кто этот ребенок.

В голосе его появились пугающие вкрадчивые нотки, которые живо напомнили мне о Найале, хотя в поведении нью-йоркского денди не было ничего от жестокости ирландского золотоискателя.

— Я хотела бы вам помочь, — официальным тоном ответила я, — но сейчас это невозможно.

Он подошел к двери.

— В таком случае не смею дальше пользоваться вашим гостеприимством, — холодно ответил он, — и без того я отнял у вас слишком много времени.

Мистер Родерик попрощался светским тоном, но при этом ясно дал понять, что разрывает наши приятельские отношения. Я сожалела об этом, но не могла нарушить обещания. Мы обменялись учтивым рукопожатием, и О’Бирн вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно раз и навсегда установив непреодолимую границу между нами. Я тяжело вздохнула, надеясь со временем вернуть расположение этого гордого и ранимого человека.

В тот же вечер я написала Найалу полный отчет о том, что услышала. Мое перо бежало по бумаге легко и радостно. Мне столько нужно было рассказать ему! Родерик остался верен дочери, дядюшке и старому дому. Родерик разбогател и хочет потратить богатство на исполнение мечты старика. Также я написала отцу Оуэну, заклиная его как можно скорее сообщить миссис Мэхен добрые вести. Если бы я могла перелететь через океан и рассказать об этом сама! Я представила, как морщинистое доброе лицо засияет и как возблагодарит Подателя всех благ за его милосердие.

Я писала, пока часы на каминной полке не пробили одиннадцать, а уличный шум за окном не уступил место ночной тишине. Мне казалось, что Уинифред стоит рядом, пока я пишу. Мне предстояло осторожно заронить в сердце девочки мысль об отце, которого она едва помнила, наделить его смутный образ живыми чертами и при этом не проболтаться о том, что мне известно. Как нелепо люди воздвигают стены между собой, не разобравшись, не дав возможности оправдаться или попросить прощения. Я была сердита на Найала из-за того, что он связал меня обещанием молчать. Его обида на племянника и болезненное предубеждение привели к тому, что отец и дочь много лет разлучены друг с другом, и это в высшей степени удручало меня.